Мы используем cookie, чтобы улучшить ваш опыт пользования сайтом
Ханна Сигал и Девид Белл
Теория нарциссизма в работах Фрейда и Кляйн
Перевод: З. Баблоян
Редакция: И.Ю. Романов
Фрейдовская теория нарциссизма
Статья Фрейда о нарциссизме отмечает водораздел в развитии его мысли. До 1913-го года теоретическая модель, изложенная в седьмой главе «Толкования сновидений» (Freud, 1900), постоянно развивалась и расширялась. Однако статья «О нарциссизме» вызвала «неприятную встряску» и «некоторое замешательство» (Jones, 1958). В этой статье произошел первый пересмотр фрейдовской теории инстинктов, и началось масштабное возвращение к теоретическим вопросам, наиболее полно представленным в «Статьях по метапсихологии» (Freud, 1915). Читая эту работу, вы отчетливо ощущаете затруднения Фрейда. Как он писал Абрахаму, «статья о нарциссизме была трудными родами и несет на себе все знаки соответствующей деформации» (Jones, 1955).
На первой фазе развития теории Фрейда его основной целью было прослеживание превратностей либидо посредством изучения перверсий. Но с началом следующей фазы, провозглашенным статьей о нарциссизме, он стал все больше внимания уделять функционированию Эго. Лишь за четыре года до статьи о нарциссизме Фрейд ввел в обращение термин «инстинкты самосохранения» (Freud, 1910b).
Хотя по большей части теоретические построения Фрейда выражены в терминах инстинктов, его работы передают яркое восприятие внутреннего мира. Однако до появления теории идентификации невозможно было это восприятие концептуализовать. Когда читаешь Фрейда, часто возникает впечатление, что две стороны его [таланта] - литературная и теоретическая — нелегко уживаются друг с другом. Теория идентификация предоставила средство, позволяющее связать эти два способа концептуализации. В 1916-м году, всего лишь через год после написания «Скорби и меланхолии», в статье «Некоторые типы характера, встречающиеся психоаналитической работе», где Фрейд обсуждает Шекспировского «Ричарда III» и Ибсеновского "Росмерсхольма", он красноречиво рассуждает на тему характера и внутреннего мира. Однако в 1914-м году он пытался концептуализовать ряд очень важных наблюдений в связи с гомосексуальностью и психозами, не привлекая никакой теории интернализации или идентификации.
Статья «О нарциссизме» «деформирована», как выразился Фрейд, отсутствием адекватного концептуального аппарата, способного охватить те важные наблюдения, которые он хотел рассмотреть. Одной из черт его гения как раз и являлось то, что даже в отсутствии теории, могущей освоить определенные психоаналитические наблюдения, Фрейд не оставлял эти наблюдения без внимания. Но в статье о нарциссизме теория натянута до предела прочности. Это напряжение блестяще разрешается в трех ключевых работах, которые предвещала рассматриваемая нами статья. Вот эти работы: "Скорбь и меланхолия" (Freud, 1915), где вводится более последовательным образом теория внутреннего мира, основанного на идентификации; «Я и Оно» (Freud, 1923), где впервые выстраивается структурная модель, и «По ту сторону принципа удовольствия» (Freud, 1920), где излагается второй и окончательный пересмотр теории инстинктов. Далее в данной главе мы примем эти работы в качестве стартовых точек в рассмотрении развития теории нарциссизма у Мелани Кляйн.
Главные мотивы Фрейда при написании статьи о нарциссизме были, грубо говоря, с одной стороны, клиническими и теоретическими, а с другой стороны - политическими. Основными психопатологическими проблемами, занимавшими его в тот период, являлись гомосексуальность и параноидные психозы. Теория нарциссизма предоставляла концептуальный инструмент, связывающий два эти психопатологических состояния. Центральные работы, в которых рассматривались данные проблемы — это книга о Леонардо (Freud, 1910а) и случай Шребера (Freud, 1911). Поскольку эти работы основаны на рассуждениях, построенных на биографических или автобиографических данных, мы сначала изучим ряд элементов клинического случая, которым Фрейд занимался перед публикацией статьи о нарциссизме, — а именно, случая Человека с волками (Freud, 1918). Хотя исследование случая Человека с волками было написано и опубликовано после статьи о нарциссизме, вся клиническая работа по нему была проделана за четыре года, ей предшествовавшие (1910−14).
Рассматривая данный случай, Фрейд уделил особое внимание связи нарциссизма с идентификацией. Человек с волками, получив отпор со стороны его горячо любимой «няни», обратил свою любовь на отца. Согласно Фрейду (Freud, 1918, 27), он «таким образом смог возобновить свой первый и наиболее примитивный объектный выбор, который, в соответствии с нарциссизмом маленького ребенка, осуществлялся на пути идентификации». В то время Фрейд понимал идентификацию как нарциссический акт, и такие идентификации, [с его точки зрения], предшествовали более зрелой ситуации, в которой задействован объектный выбор. Впоследствии Человек с волками развил пассивную сексуальную цель в отношении своего отца: «теперь отец снова стал его объектом; соответственно его более высокой стадии развития идентификацию заменил объектный выбор». Таким образом, случай Человека с волками представляет собой исследование этих важнейших тенденций в личности пациента - пассивной (мазохистической)1 установки, занимающей центральное место в его вытесненной гомосексуальности, и его нарциссических идентификаций.
Работа о Человеке с волками, разумеется, посвящена тяжелому перверсивному расстройству характера, и понятно, что наравне с изучением превратностей либидо, Фрейд исследует во всей полноте вопрос о развитии характера в соотношении с различным преобладающими инстинктивными тенденциями и идентификациями. Общее у Человека с волками со Шребером — пристальное внимание к дефекации, религии и идентификация с пассивной фигурой в насильственном совокуплении. Хотя во время прохождения анализа у Фрейда симптомы этого пациента понимались как по сути своей невротические, его позднейший срыв продемонстрировал, что эти фантазии формировали часть психотического ядра.
Фрейд осмысливал отказ (repudiation) от пассивных (женских2) тенденций в контексте потребности Эго защищать себя. Он писал: «Эго заинтересовано только в самозащите и сохранении своего нарциссизма». Здесь возникает ключевое затруднение, которое стало предметом определенных разногласий — а именно, отношение нарциссизма к перверсии. В случае Человека с волками Фрейд четко их связывает, но также полагает нарциссизм частью потребности Эго в защите себя — а это трудно считать перверсией.
В этом исследовании случая мы получаем несомненное впечатление внутренней репрезентации сцены (совокупляющаяся пара плюс наблюдатель) с участием фигур (characters) со сменяющимися идентификациями (Meltzer, 1978). Репрезентация (или ошибочная репрезентация?) родительского сношения как садистического акта имеет глубокие последствия для развития характера. Итак, в исследовании случая Человека с волками Фрейд дает свое первое описание интернализованной первичной сцены с подвижными идентификациями, которые входят в нарциссическую формацию характера.
Однако первую свою формулировку относительно нарциссизма Фрейд предлагает в работе о Леонардо.3 Эта статья также отмечает растущий интерес Фрейда к характеру, поскольку здесь он рассматривает всю жизнь и работу человека в терминах раннего опыта и психопатологии.
В связи с гомосексуальностью Леонардо Фрейд (Freud, 1910a, 1911) пишет: «Мальчик вытесняет свою любовь к матери: он ставит себя на ее место, идентифицирует себя с ней, и свою собственную личность делает моделью, по подобию которой выбирает новые объекты для своей любви. /…/ Он находит объекты любви на пути нарциссизма». Фрейд указывает, что в этом идентификационном процессе мальчик «сохраняет свою любовь к матери». Тем не менее, он довольно двусмысленно утверждает, что «по сути же Леонардо соскальзывает обратно к аутоэротизму». Здесь возникает другое концептуальное затруднение, поскольку, по Фрейду, аутоэротизм предполагает состояние, предшествующее объектной любви. Однако в этом утверждении он описывает то, что безусловно является объектным отношением. Мы вернемся к этому сложному вопросу позже.
В работах о Человеке с волками, Леонардо и Шребере присутствует общая тема — а именно, отношение гомосексуальности к нарциссизму и нарциссизма - к психозу. Здесь мы не можем остановиться на многих деталях случая Шребера, но следует вспомнить, что после ипохондрического заболевания у Шребера развилось психотическое состояние, в котором он выстроил грандиозную систему бреда, чтобы всемогущим образом восстановить мир, разрушенный катастрофой. Ключевая же особенность данной системы заключалась в том, что «ради восстановления этого мира» Шребер должен был достичь «божественного отношения» к Богу, что осуществлялось посредством его превращения в женщину. Фрейд демонстрирует, что бред о конце света был проекцией внутренней катастрофы, — то есть краха внутреннего мира вследствие отведения (withdrawal) от него «интереса»4. Он поясняет, что в психозах либидо отводится от объектов (то есть внешнего мира) и обращается на Эго. Таким образом он связывает паранойю, нарциссизм и мегаломанию. Далее он говорит, что параноики «фиксируются» на стадии нарциссизма. Здесь он использует язык «Трех очерков по теории сексуальности» (1905), где либидинозная организация может оказываться фиксированной на различных стадиях развития.
Когда Фрейд пишет об отведении либидо (или скорее «интереса») от мира, имеется в виду как будто очень пассивная, тихая процедура. И действительно, он считает весь «шум» параноидного пациента результатом попыток пациента восстановить внутренний мир. Мельцер (Meltzer, 1978) отметил, что в тот самый момент, когда Фрейд говорит об отведении либидо, он цитирует Фауста Гете: «Увы, увы! / Разбил ты его, / Прекраснейший мир, / Могучей рукой. / Он пал пред тобой, / Разрушен, сражен полубогом!» Так Фрейд выказывает свое интуитивное понимание того, что деструкция внутреннего мира, в общем, не такая уж тихая процедура — она производится «могучей рукой полубога».
Должно быть, Фрейд опирался на случай Шребера, когда писал в статье о нарциссизме: «так же, как неврозы переноса позволили нам проследить либидинозные инстинктивные импульсы, dementia praecox и паранойя помогут нам постичь психологию Эго». Далее Фрейд говорит, что бред Шребера в некотором смысле справедлив, и более того, согласуется с развивающейся Фрейдовой теорией нарциссизма — в том, что, когда весь либидинозный «интерес» отводится от внешнего мира, результатом становится внутренняя катастрофа, конец внутреннего мира.
Ричард Уоллхейм (Wollheim, 1971) указал на то, что психоаналитическая теория не только предлагает модели психических функций, но также описывает, как эти функции представлены в психике. По его мнению, хотя все это подразумевается теорией Фрейда, никто до Мелани Кляйн не двигался в данном направлении. При том что в описании случая Шребера Фрейд (Freud, 1911, 75) высказывается на эту тему недвусмысленно: «Будущее покажет, что верно: что в моей теории больше бреда, чем я склонен допустить, или же в бреде Шребера больше истины, чем, возможно, готовы пока что считать другие». Согласно Фрейду, бред Шребера является конкретной репрезентацией тех самых механизмов, которые конституируют психоз.
Случай Шребера предоставил Фрейду плодородную почву для рассуждений о природе психоза и в частности — взаимосвязи паранойи, нарциссизма и мегаломании. Таким образом, бредовая система Шребера обеспечила Фрейда моделью Эго и объектного либидо, которая позже будет разработана в статье о нарциссизме.
Что касается политических мотивов Фрейда при написании статьи о нарциссизме, как указывает Стрэйчи в своем введении к ней, концепция нарциссизма должна была обеспечить альтернативу «мужскому протесту» Адлера и «несексуальному либидо» Юнга. Мы полагаем, что эти крупные теоретические затруднения в действительности не получили своего разрешения до того, как Фрейд написал «По ту сторону принципа удовольствия» — где дуализм инстинктов был восстановлен при помощи теории инстинктов жизни и смерти. Теперь «агрессивное влечение» Адлера стало возможным лучше согласовать с теоретической структурой, предложенной Фрейдом.
Статью о нарциссизме читать трудно, поскольку она содержит смесь двух различных моделей психической жизни — а именно, теорию либидо и неявную теорию внутренних объектных отношений. Сражаясь с поднятыми в статье вопросами, Фрейд пользуется терминами прежней теории так, что они утрачивают свое исходное значение. Например, термин «Эго-инстинкт» предполагает совсем другое употребление слова «инстинкт».5
Статья «О нарциссизме» начинается с формулировки метода, давшего столь обильные плоды Фрейду на первой фазе [работы] - а именно, что психопатология есть исследование задержки развития, и потому исследование психопатологии порождает теории развития. Статья посвящена описанию феноменологии и динамики «нарциссических неврозов», а также проясняет, почему это новое знание влечет за собой другую модель психики.
В данной статье термин «нарциссизм» используется впервые для описания отношения, в котором человек выбирает собственное тело в качестве сексуального объекта. Согласно методу «Трех очерков», эта ситуация — перверсия — отражает фиксацию либидо на более ранней стадии развития. Однако мы сразу же понимаем, что Фрейд отдает себе отчет в том, что имеет дело с чем-то более фундаментальным, чем другие перверсии, поскольку он отмечает, что эта «нарциссическая установка» представляет собой один из пределов восприимчивости человека к психоанализу.
Затем Фрейд ищет свидетельство тому, что это первичное состояние воспроизводится в перверсии. Он получает его из трех источников, скорее косвенных, поскольку они не основаны на клинических данных. Это записки психотика (Шребера), наблюдения за детьми и описания первобытных племен. Фрейд констатирует: «гипотеза об обособленном Эго и объектных инстинктах практически не опирается на какое бы то ни было психологическое основание».
Как мы уже говорили, бред Шребера предоставил Фрейду важное свидетельство существования первичного нарциссизма. Фрейд соединяет две важные феноменологические черты психоза — отстранение от внешнего мира и наличие мегаломании — и предполагает, что они должны быть динамически связаны друг с другом. То утверждение, что психотик уводит свой интерес от внешнего мира и не замещает его внутренними фантазиями, безусловно поражает нас своей странностью и требует дальнейшего разбора.
Как отмечают Сандлер и его соавторы (Sandler et al., 1976), когда Фрейд говорит об отношении к внешнему миру, мы должны полагать, что он подразумевает отношение к психическому представлению внешней реальности.6 Однако Фрейд ведет речь о «реальных объектах» и «воображаемых объектах», и воображаемые замещают реальные в качестве объектов интереса при неврозах. Таким образом, «реальные объекты» должны быть точными психическими репрезентациями внешней реальности, тогда как «воображаемые объекты», предположительно, являются искажениями внешней реальности (посредством как фантазий, так и воспоминаний). По сути, Фрейд говорит, что психотики отличаются от невротиков отношением Эго к репрезентациям внутренней и внешней реальности.7
Связь между этими двумя характеристическими чертами психоза (отход от реальности и мания величия) описывается посредством перемещений либидо. Либидо отходит от объектов и катектирует собственное Эго человека. Фрейд, следуя этой теоретической модели, полагает, что этот феномен воспроизводит предшествовавшую стадию развития, на которой либидо совершает первичный катексис Эго. Здесь опять возникает понятие первичного нарциссизма. Потому Фрейд (на теоретических основаниях) делает вывод о наличии первичной стадии нарциссизма, предшествующей объектной любви.
Уоллхейм (Wollheim, 1971) указал на то, что различение аутоэротизма и нарциссизма в данной статье неглубокое. В некоторой степени оно зависит от того, берется в качестве объекта любви «самость» или «тело». Но поскольку Эго есть «в первую очередь телесное Эго» (Freud, 1923), это различение остается неудовлетворительным. Поскольку клинических данных не хватает, обсуждение уходит в теоретическую плоскость, и отчетливо видно, что Фрейд этим крайне недоволен. Отсылки к всемогуществу мысли у детей и первобытных племен служат скорее примером, чем аргументом.
Степень недовольства Фрейда теорией в ее теперешнем виде — а именно, теорией первичного нарциссизма, объектного либидо и Эго-либидо — проявляется в следующей части статьи. Одно из центральных затруднений заключается в том, что Фрейд признает, что очень близко подошел к постулированию единого вида психической энергии. Эта проблема не только политическая (поскольку подводит его к Юнгу), но и теоретическая, поскольку фрейдовская модель с необходимостью предполагает дуализм. Без него трудно объяснить вытеснение. Фрейд утверждает, что понятие Эго-либидо «небогато содержанием», откуда мы заключаем, что, по его мнению, этому понятию не хватает опоры на клинические данные — это для Фрейда всегда решающий критерий. Он демонстрирует свое осознание данной проблемы, когда говорит о «полном отсутствии какой бы то ни было теории инстинктов, которая помогла бы нам найти точки опоры» (78). Фрейд прибегает к биологическим различениям (между голодом и любовью), но несмотря на всю их соблазнительность, четко заявляет о том, что психологические факты следует отделять от биологических. Он оспаривает все свои предположения и заканчивает следующим: «Давайте смиримся с возможностью ошибки /…/ и будем следовать общему моему правилу: отбросим данную гипотезу, если психоаналитическая работа выдвинет какую-то другую, более эффективную" (79). И действительно, позднее психоаналитическая работа принесла нужные данные. Проблемы мазохизма и компульсивного повторения привели к формулировке новой теории инстинктов — теории инстинктов жизни и смерти.
Вопрос об ипохондрии вызывает проблемы сходного характера. Фрейд снова продемонстрировал свою великую клиническую интуицию, расположив ипохондрические состояния ближе к психозам, чем к неврозам (что видно по случаям Человека с волками и Шребера). Таким образом, эти состояния следует понимать в терминах функционирования Эго. Более поздняя формулировка Фрейда относительно телесного Эго связывает ипохондрию с глубоко бессознательными фантазиями о теле. Однако в этом контексте мы вынуждены рассматривать вопрос об ипохондрической тревоге в границах первой теории тревоги. Фрейд предполагает, что «запруженное либидо» (случай тревоги) локализовано в Эго. Однако при этом он указывает, что нелегко объяснить, почему это оказывается неприятным, поскольку увеличившееся количество либидо, собравшееся в Эго, должно приводить к ощущениям приятного всемогущества. Более же интересный вопрос, продолжает он, заключается в том, почему либидо сначала покидает Эго — иными словами, почему вообще происходит отказ от младенческого нарциссизма и связанного с ним всемогущества.
Здесь Фрейд снова обращается к литературе и находит ответ в чисто психологических терминах в поэтике Гейне, а также в том проницательном утверждении, что мы должны творить, чтобы быть здоровыми. Вопрос о способности к объектной любви (как противоположности любви к себе) во всей его полноте становится центральным в отношении психического здоровья. Однако Фрейд снова обращается к теории либидо и говорит, что человек должен освобождать либидо, чтобы не страдать от невроза; таким образом он лишает это понятие его центрального психологического импульса.
Обращаясь от психоза и сопутствующих трудных теоретических вопросов к вопросу об эротической жизни в целом, Фрейд, кажется, чувствует себя гораздо более уверенно. Он говорит, что именно в изучении эротической жизни мы находим «сильнейшие основания гипотезы нарциссизма». Основания эти сильны, поскольку обеспечены клиническими данными. Однако стоит указать, что все приведенные примеры касаются вторичного нарциссизма. Фрейд, безусловно, памятует о случае Леонардо и опирается на клиническую работу, когда говорит о человеке, ищущем собственную (спроецированную) самость в объекте своей любви. Постулируя два различных типа любви, анаклитическую (любовь к питающему объекту) и нарциссическую, или любовь к себе, Фрейд пытается определить тип любовных отношений, не являющихся нарциссическими. Описывая «совершенную объектную любовь», строящуюся по типу привязанности (и потому не нарциссическую), Фрейд изображает, по сути, порабощение идеализированным объектом. На наш взгляд, этот тип отношений, хотя и включает в себя признание потребности в объекте, все еще обладает выраженными нарциссическими чертами. Как мы покажем ниже, такое порабощение осуществляется посредством проекции аспектов самости в объект.
Ряд затруднений в этом разделе статьи возникает вследствие употребления Фрейдом термина «объект» в смысле внешних объектов. Однако в другом месте Фрейд дает понять, что внешний объект получает свой характер от того, что на него спроецировано. Прежде в данной статье он называет это «переносом нарциссизма» на сексуальный объект, под чем подразумевает проекции идеализированной самости. Далее он использует эту идею, обсуждая идеализацию детей.
Переходя к первой разработке Фрейдом [понятия] Эго-идеала, мы видим, что он более явно говорит о внутреннем мире, где происходят идентификации и проекции, — что служит необходимым подготовительным шагом к внешней проекции (например, Эго-идеала) на внешние объекты. Здесь он выделяет внутренний объект, не находящийся в Эго; таким образом, по существу, он различает самость и Эго. Эго-идеал, реликт младенческого развития, «он проецирует перед собой как свой идеал». Так Фрейд показывает, что внутренний сценарий, в который могут проецироваться идеальные аспекты самости, является основанием нарциссического объектного отношения, столь отчетливо описанного случае Леонардо. Способность к образованию Эго-идеала и проецированию его на другие бъекты, безусловно, имеет важные последствия для объектного выбора, которые в статье не изучаются в полном объеме.
Ближе к концу текста Фрейд снова наталкивается на ограничения теории инстинктов, пытаясь обрисовать особенности не-нарциссической любви. Когда он говорит о «возврате любви» от объекта, это весьма напоминает гидравлическую модель. Однако пока что он не готов обсуждать, какого рода должны существовать внутренние условия для того, чтобы Эго обогатилось благодаря способности к любви. Этот вопрос становится все более насущным, когда Фрейд пишет о нормальном счастливом состоянии того, кто любим, — как о возврате к первичному положению, в котором невозможно различать объект и Эго — то есть к первичному нарциссизму. Когда в конце статьи Фрейд пишет о том, что пациент предпочитает лечение любовью лечению анализом, возможно, он имеет в виду, что пациент предпочитает переполняющую нарциссическую (overwhelmingly narcissistic) любовь, обреченную на провал вследствие столь малого учета реальности.
Таким образом, статья о нарциссизме приходит к той точке, где проявляются ограничения первой модели Фрейда. В статье можно обнаружить теорию развития, основанную на представлении об объектных отношениях, и растущий интерес к вопросу о характере и внутреннем мире. Однако эти темы не получают дальнейшего развития. Мы полагаем, что статья содержит ряд теоретических проблем: (1) модель Эго-либидо и объектного либидо, (2) вопрос первичного нарциссизма, и (3) природа и функция Эго.
Модель Эго-либидо и объектного либидо угрожает дуализму, жизненно необходимому для системы Фрейда, поскольку основной психический конфликт, как видно из этой модели, теперь происходит между инстинктивными силами, имеющими один и тот же источник. Как говорит Уоллхейм (Wallheim, 1971), «устраните дуализм, и вся теория психоневроза неизбежно обрушится. /…/ Именно этому дуализму, похоже, и угрожает открытие первичного нарциссизма». Этот вопрос продолжает занимать Фрейда и находит свое окончательное разрешение в книге «По ту сторону принципа удовольствия», где введение инстинктов жизни и смерти восстанавливает дуализм. Идея первичной деструктивной силы была наиболее решительно подхвачена Мелани Кляйн. А ее отношение к нарциссизму исследовал Герберт Розенфельд (что мы обсудим ниже).
Первичный нарциссизм — состояние, предшествующее как образованию Эго, так и объектным отношениям, — на наш взгляд, остается крайне неудовлетворительным понятием. Проблемы с этой концепцией в некоторой степени демонстрируются теми различными значениями, которые в нее вкладывают сам Фрейд и другие авторы. Например, иногда под первичным нарциссизмом понимают состояние между аутоэротизмом и объектным выбором, или же безобъектное неразличенное состояние, соответственно, предшествующее аутоэротизму -которое полагается близким к внутриутробному состоянию. Здесь мы склонны согласиться с возражениями, выдвигаемыми Лапланшем и Понталисом (Laplanche and Pontalis, 1983) — если уж мы принимаем существование безобъектного состояния, будет некорректно называть его нарциссизмом, поскольку Нарцисс, с его точки зрения, воспринимал объект, в который влюбился. Феноменологически нарциссизм — это состояние объектных отношений, в котором часть самости ощущается находящейся в объекте.
В последнем разделе статьи о нарциссизме недвусмысленно представлены зачатки структурной модели. Эго и его функции занимают Фрейда все больше после написания статьи о нарциссизме. В работе «Скорбь и меланхолия» (1915) он оказывается способным впервые в полном объеме описать внутренние объектные отношения, включающие в себя проекцию и идентификацию. Это проторило путь для теории, более полно изложенной в «Я и Оно», — теории Эго, построенного из «оставленных объектных катексисов». Она поистине стала отправной точкой для Мелани Кляйн, которая продолжала исследовать постоянное взаимодействие между проекцией и интроекцией в создании внутреннего мира. Как мы уже говорили, введение [понятий] Эго-идеала и наблюдающей инстанции выступило предвестником структурной модели с ее концепцией Супер-Эго. Впоследствии Фрейду предстояло признать Кляйн (Freud, 1930), когда он согласился с тем, что смертоносность Супер-Эго не наследует поведению реальных родителей, но основывается на проекции смертоносных импульсов, возникающих изнутри. Приближаясь к последнему периоду своей жизни, Фрейд все больше стал интересоваться ролью агрессии и отводил ей гораздо более заметное положение.
На первой фазе развития теории Фрейда его основной целью было прослеживание превратностей либидо посредством изучения перверсий. Но с началом следующей фазы, провозглашенным статьей о нарциссизме, он стал все больше внимания уделять функционированию Эго. Лишь за четыре года до статьи о нарциссизме Фрейд ввел в обращение термин «инстинкты самосохранения» (Freud, 1910b).
Хотя по большей части теоретические построения Фрейда выражены в терминах инстинктов, его работы передают яркое восприятие внутреннего мира. Однако до появления теории идентификации невозможно было это восприятие концептуализовать. Когда читаешь Фрейда, часто возникает впечатление, что две стороны его [таланта] - литературная и теоретическая — нелегко уживаются друг с другом. Теория идентификация предоставила средство, позволяющее связать эти два способа концептуализации. В 1916-м году, всего лишь через год после написания «Скорби и меланхолии», в статье «Некоторые типы характера, встречающиеся психоаналитической работе», где Фрейд обсуждает Шекспировского «Ричарда III» и Ибсеновского "Росмерсхольма", он красноречиво рассуждает на тему характера и внутреннего мира. Однако в 1914-м году он пытался концептуализовать ряд очень важных наблюдений в связи с гомосексуальностью и психозами, не привлекая никакой теории интернализации или идентификации.
Статья «О нарциссизме» «деформирована», как выразился Фрейд, отсутствием адекватного концептуального аппарата, способного охватить те важные наблюдения, которые он хотел рассмотреть. Одной из черт его гения как раз и являлось то, что даже в отсутствии теории, могущей освоить определенные психоаналитические наблюдения, Фрейд не оставлял эти наблюдения без внимания. Но в статье о нарциссизме теория натянута до предела прочности. Это напряжение блестяще разрешается в трех ключевых работах, которые предвещала рассматриваемая нами статья. Вот эти работы: "Скорбь и меланхолия" (Freud, 1915), где вводится более последовательным образом теория внутреннего мира, основанного на идентификации; «Я и Оно» (Freud, 1923), где впервые выстраивается структурная модель, и «По ту сторону принципа удовольствия» (Freud, 1920), где излагается второй и окончательный пересмотр теории инстинктов. Далее в данной главе мы примем эти работы в качестве стартовых точек в рассмотрении развития теории нарциссизма у Мелани Кляйн.
Главные мотивы Фрейда при написании статьи о нарциссизме были, грубо говоря, с одной стороны, клиническими и теоретическими, а с другой стороны - политическими. Основными психопатологическими проблемами, занимавшими его в тот период, являлись гомосексуальность и параноидные психозы. Теория нарциссизма предоставляла концептуальный инструмент, связывающий два эти психопатологических состояния. Центральные работы, в которых рассматривались данные проблемы — это книга о Леонардо (Freud, 1910а) и случай Шребера (Freud, 1911). Поскольку эти работы основаны на рассуждениях, построенных на биографических или автобиографических данных, мы сначала изучим ряд элементов клинического случая, которым Фрейд занимался перед публикацией статьи о нарциссизме, — а именно, случая Человека с волками (Freud, 1918). Хотя исследование случая Человека с волками было написано и опубликовано после статьи о нарциссизме, вся клиническая работа по нему была проделана за четыре года, ей предшествовавшие (1910−14).
Рассматривая данный случай, Фрейд уделил особое внимание связи нарциссизма с идентификацией. Человек с волками, получив отпор со стороны его горячо любимой «няни», обратил свою любовь на отца. Согласно Фрейду (Freud, 1918, 27), он «таким образом смог возобновить свой первый и наиболее примитивный объектный выбор, который, в соответствии с нарциссизмом маленького ребенка, осуществлялся на пути идентификации». В то время Фрейд понимал идентификацию как нарциссический акт, и такие идентификации, [с его точки зрения], предшествовали более зрелой ситуации, в которой задействован объектный выбор. Впоследствии Человек с волками развил пассивную сексуальную цель в отношении своего отца: «теперь отец снова стал его объектом; соответственно его более высокой стадии развития идентификацию заменил объектный выбор». Таким образом, случай Человека с волками представляет собой исследование этих важнейших тенденций в личности пациента - пассивной (мазохистической)1 установки, занимающей центральное место в его вытесненной гомосексуальности, и его нарциссических идентификаций.
Работа о Человеке с волками, разумеется, посвящена тяжелому перверсивному расстройству характера, и понятно, что наравне с изучением превратностей либидо, Фрейд исследует во всей полноте вопрос о развитии характера в соотношении с различным преобладающими инстинктивными тенденциями и идентификациями. Общее у Человека с волками со Шребером — пристальное внимание к дефекации, религии и идентификация с пассивной фигурой в насильственном совокуплении. Хотя во время прохождения анализа у Фрейда симптомы этого пациента понимались как по сути своей невротические, его позднейший срыв продемонстрировал, что эти фантазии формировали часть психотического ядра.
Фрейд осмысливал отказ (repudiation) от пассивных (женских2) тенденций в контексте потребности Эго защищать себя. Он писал: «Эго заинтересовано только в самозащите и сохранении своего нарциссизма». Здесь возникает ключевое затруднение, которое стало предметом определенных разногласий — а именно, отношение нарциссизма к перверсии. В случае Человека с волками Фрейд четко их связывает, но также полагает нарциссизм частью потребности Эго в защите себя — а это трудно считать перверсией.
В этом исследовании случая мы получаем несомненное впечатление внутренней репрезентации сцены (совокупляющаяся пара плюс наблюдатель) с участием фигур (characters) со сменяющимися идентификациями (Meltzer, 1978). Репрезентация (или ошибочная репрезентация?) родительского сношения как садистического акта имеет глубокие последствия для развития характера. Итак, в исследовании случая Человека с волками Фрейд дает свое первое описание интернализованной первичной сцены с подвижными идентификациями, которые входят в нарциссическую формацию характера.
Однако первую свою формулировку относительно нарциссизма Фрейд предлагает в работе о Леонардо.3 Эта статья также отмечает растущий интерес Фрейда к характеру, поскольку здесь он рассматривает всю жизнь и работу человека в терминах раннего опыта и психопатологии.
В связи с гомосексуальностью Леонардо Фрейд (Freud, 1910a, 1911) пишет: «Мальчик вытесняет свою любовь к матери: он ставит себя на ее место, идентифицирует себя с ней, и свою собственную личность делает моделью, по подобию которой выбирает новые объекты для своей любви. /…/ Он находит объекты любви на пути нарциссизма». Фрейд указывает, что в этом идентификационном процессе мальчик «сохраняет свою любовь к матери». Тем не менее, он довольно двусмысленно утверждает, что «по сути же Леонардо соскальзывает обратно к аутоэротизму». Здесь возникает другое концептуальное затруднение, поскольку, по Фрейду, аутоэротизм предполагает состояние, предшествующее объектной любви. Однако в этом утверждении он описывает то, что безусловно является объектным отношением. Мы вернемся к этому сложному вопросу позже.
В работах о Человеке с волками, Леонардо и Шребере присутствует общая тема — а именно, отношение гомосексуальности к нарциссизму и нарциссизма - к психозу. Здесь мы не можем остановиться на многих деталях случая Шребера, но следует вспомнить, что после ипохондрического заболевания у Шребера развилось психотическое состояние, в котором он выстроил грандиозную систему бреда, чтобы всемогущим образом восстановить мир, разрушенный катастрофой. Ключевая же особенность данной системы заключалась в том, что «ради восстановления этого мира» Шребер должен был достичь «божественного отношения» к Богу, что осуществлялось посредством его превращения в женщину. Фрейд демонстрирует, что бред о конце света был проекцией внутренней катастрофы, — то есть краха внутреннего мира вследствие отведения (withdrawal) от него «интереса»4. Он поясняет, что в психозах либидо отводится от объектов (то есть внешнего мира) и обращается на Эго. Таким образом он связывает паранойю, нарциссизм и мегаломанию. Далее он говорит, что параноики «фиксируются» на стадии нарциссизма. Здесь он использует язык «Трех очерков по теории сексуальности» (1905), где либидинозная организация может оказываться фиксированной на различных стадиях развития.
Когда Фрейд пишет об отведении либидо (или скорее «интереса») от мира, имеется в виду как будто очень пассивная, тихая процедура. И действительно, он считает весь «шум» параноидного пациента результатом попыток пациента восстановить внутренний мир. Мельцер (Meltzer, 1978) отметил, что в тот самый момент, когда Фрейд говорит об отведении либидо, он цитирует Фауста Гете: «Увы, увы! / Разбил ты его, / Прекраснейший мир, / Могучей рукой. / Он пал пред тобой, / Разрушен, сражен полубогом!» Так Фрейд выказывает свое интуитивное понимание того, что деструкция внутреннего мира, в общем, не такая уж тихая процедура — она производится «могучей рукой полубога».
Должно быть, Фрейд опирался на случай Шребера, когда писал в статье о нарциссизме: «так же, как неврозы переноса позволили нам проследить либидинозные инстинктивные импульсы, dementia praecox и паранойя помогут нам постичь психологию Эго». Далее Фрейд говорит, что бред Шребера в некотором смысле справедлив, и более того, согласуется с развивающейся Фрейдовой теорией нарциссизма — в том, что, когда весь либидинозный «интерес» отводится от внешнего мира, результатом становится внутренняя катастрофа, конец внутреннего мира.
Ричард Уоллхейм (Wollheim, 1971) указал на то, что психоаналитическая теория не только предлагает модели психических функций, но также описывает, как эти функции представлены в психике. По его мнению, хотя все это подразумевается теорией Фрейда, никто до Мелани Кляйн не двигался в данном направлении. При том что в описании случая Шребера Фрейд (Freud, 1911, 75) высказывается на эту тему недвусмысленно: «Будущее покажет, что верно: что в моей теории больше бреда, чем я склонен допустить, или же в бреде Шребера больше истины, чем, возможно, готовы пока что считать другие». Согласно Фрейду, бред Шребера является конкретной репрезентацией тех самых механизмов, которые конституируют психоз.
Случай Шребера предоставил Фрейду плодородную почву для рассуждений о природе психоза и в частности — взаимосвязи паранойи, нарциссизма и мегаломании. Таким образом, бредовая система Шребера обеспечила Фрейда моделью Эго и объектного либидо, которая позже будет разработана в статье о нарциссизме.
Что касается политических мотивов Фрейда при написании статьи о нарциссизме, как указывает Стрэйчи в своем введении к ней, концепция нарциссизма должна была обеспечить альтернативу «мужскому протесту» Адлера и «несексуальному либидо» Юнга. Мы полагаем, что эти крупные теоретические затруднения в действительности не получили своего разрешения до того, как Фрейд написал «По ту сторону принципа удовольствия» — где дуализм инстинктов был восстановлен при помощи теории инстинктов жизни и смерти. Теперь «агрессивное влечение» Адлера стало возможным лучше согласовать с теоретической структурой, предложенной Фрейдом.
Статью о нарциссизме читать трудно, поскольку она содержит смесь двух различных моделей психической жизни — а именно, теорию либидо и неявную теорию внутренних объектных отношений. Сражаясь с поднятыми в статье вопросами, Фрейд пользуется терминами прежней теории так, что они утрачивают свое исходное значение. Например, термин «Эго-инстинкт» предполагает совсем другое употребление слова «инстинкт».5
Статья «О нарциссизме» начинается с формулировки метода, давшего столь обильные плоды Фрейду на первой фазе [работы] - а именно, что психопатология есть исследование задержки развития, и потому исследование психопатологии порождает теории развития. Статья посвящена описанию феноменологии и динамики «нарциссических неврозов», а также проясняет, почему это новое знание влечет за собой другую модель психики.
В данной статье термин «нарциссизм» используется впервые для описания отношения, в котором человек выбирает собственное тело в качестве сексуального объекта. Согласно методу «Трех очерков», эта ситуация — перверсия — отражает фиксацию либидо на более ранней стадии развития. Однако мы сразу же понимаем, что Фрейд отдает себе отчет в том, что имеет дело с чем-то более фундаментальным, чем другие перверсии, поскольку он отмечает, что эта «нарциссическая установка» представляет собой один из пределов восприимчивости человека к психоанализу.
Затем Фрейд ищет свидетельство тому, что это первичное состояние воспроизводится в перверсии. Он получает его из трех источников, скорее косвенных, поскольку они не основаны на клинических данных. Это записки психотика (Шребера), наблюдения за детьми и описания первобытных племен. Фрейд констатирует: «гипотеза об обособленном Эго и объектных инстинктах практически не опирается на какое бы то ни было психологическое основание».
Как мы уже говорили, бред Шребера предоставил Фрейду важное свидетельство существования первичного нарциссизма. Фрейд соединяет две важные феноменологические черты психоза — отстранение от внешнего мира и наличие мегаломании — и предполагает, что они должны быть динамически связаны друг с другом. То утверждение, что психотик уводит свой интерес от внешнего мира и не замещает его внутренними фантазиями, безусловно поражает нас своей странностью и требует дальнейшего разбора.
Как отмечают Сандлер и его соавторы (Sandler et al., 1976), когда Фрейд говорит об отношении к внешнему миру, мы должны полагать, что он подразумевает отношение к психическому представлению внешней реальности.6 Однако Фрейд ведет речь о «реальных объектах» и «воображаемых объектах», и воображаемые замещают реальные в качестве объектов интереса при неврозах. Таким образом, «реальные объекты» должны быть точными психическими репрезентациями внешней реальности, тогда как «воображаемые объекты», предположительно, являются искажениями внешней реальности (посредством как фантазий, так и воспоминаний). По сути, Фрейд говорит, что психотики отличаются от невротиков отношением Эго к репрезентациям внутренней и внешней реальности.7
Связь между этими двумя характеристическими чертами психоза (отход от реальности и мания величия) описывается посредством перемещений либидо. Либидо отходит от объектов и катектирует собственное Эго человека. Фрейд, следуя этой теоретической модели, полагает, что этот феномен воспроизводит предшествовавшую стадию развития, на которой либидо совершает первичный катексис Эго. Здесь опять возникает понятие первичного нарциссизма. Потому Фрейд (на теоретических основаниях) делает вывод о наличии первичной стадии нарциссизма, предшествующей объектной любви.
Уоллхейм (Wollheim, 1971) указал на то, что различение аутоэротизма и нарциссизма в данной статье неглубокое. В некоторой степени оно зависит от того, берется в качестве объекта любви «самость» или «тело». Но поскольку Эго есть «в первую очередь телесное Эго» (Freud, 1923), это различение остается неудовлетворительным. Поскольку клинических данных не хватает, обсуждение уходит в теоретическую плоскость, и отчетливо видно, что Фрейд этим крайне недоволен. Отсылки к всемогуществу мысли у детей и первобытных племен служат скорее примером, чем аргументом.
Степень недовольства Фрейда теорией в ее теперешнем виде — а именно, теорией первичного нарциссизма, объектного либидо и Эго-либидо — проявляется в следующей части статьи. Одно из центральных затруднений заключается в том, что Фрейд признает, что очень близко подошел к постулированию единого вида психической энергии. Эта проблема не только политическая (поскольку подводит его к Юнгу), но и теоретическая, поскольку фрейдовская модель с необходимостью предполагает дуализм. Без него трудно объяснить вытеснение. Фрейд утверждает, что понятие Эго-либидо «небогато содержанием», откуда мы заключаем, что, по его мнению, этому понятию не хватает опоры на клинические данные — это для Фрейда всегда решающий критерий. Он демонстрирует свое осознание данной проблемы, когда говорит о «полном отсутствии какой бы то ни было теории инстинктов, которая помогла бы нам найти точки опоры» (78). Фрейд прибегает к биологическим различениям (между голодом и любовью), но несмотря на всю их соблазнительность, четко заявляет о том, что психологические факты следует отделять от биологических. Он оспаривает все свои предположения и заканчивает следующим: «Давайте смиримся с возможностью ошибки /…/ и будем следовать общему моему правилу: отбросим данную гипотезу, если психоаналитическая работа выдвинет какую-то другую, более эффективную" (79). И действительно, позднее психоаналитическая работа принесла нужные данные. Проблемы мазохизма и компульсивного повторения привели к формулировке новой теории инстинктов — теории инстинктов жизни и смерти.
Вопрос об ипохондрии вызывает проблемы сходного характера. Фрейд снова продемонстрировал свою великую клиническую интуицию, расположив ипохондрические состояния ближе к психозам, чем к неврозам (что видно по случаям Человека с волками и Шребера). Таким образом, эти состояния следует понимать в терминах функционирования Эго. Более поздняя формулировка Фрейда относительно телесного Эго связывает ипохондрию с глубоко бессознательными фантазиями о теле. Однако в этом контексте мы вынуждены рассматривать вопрос об ипохондрической тревоге в границах первой теории тревоги. Фрейд предполагает, что «запруженное либидо» (случай тревоги) локализовано в Эго. Однако при этом он указывает, что нелегко объяснить, почему это оказывается неприятным, поскольку увеличившееся количество либидо, собравшееся в Эго, должно приводить к ощущениям приятного всемогущества. Более же интересный вопрос, продолжает он, заключается в том, почему либидо сначала покидает Эго — иными словами, почему вообще происходит отказ от младенческого нарциссизма и связанного с ним всемогущества.
Здесь Фрейд снова обращается к литературе и находит ответ в чисто психологических терминах в поэтике Гейне, а также в том проницательном утверждении, что мы должны творить, чтобы быть здоровыми. Вопрос о способности к объектной любви (как противоположности любви к себе) во всей его полноте становится центральным в отношении психического здоровья. Однако Фрейд снова обращается к теории либидо и говорит, что человек должен освобождать либидо, чтобы не страдать от невроза; таким образом он лишает это понятие его центрального психологического импульса.
Обращаясь от психоза и сопутствующих трудных теоретических вопросов к вопросу об эротической жизни в целом, Фрейд, кажется, чувствует себя гораздо более уверенно. Он говорит, что именно в изучении эротической жизни мы находим «сильнейшие основания гипотезы нарциссизма». Основания эти сильны, поскольку обеспечены клиническими данными. Однако стоит указать, что все приведенные примеры касаются вторичного нарциссизма. Фрейд, безусловно, памятует о случае Леонардо и опирается на клиническую работу, когда говорит о человеке, ищущем собственную (спроецированную) самость в объекте своей любви. Постулируя два различных типа любви, анаклитическую (любовь к питающему объекту) и нарциссическую, или любовь к себе, Фрейд пытается определить тип любовных отношений, не являющихся нарциссическими. Описывая «совершенную объектную любовь», строящуюся по типу привязанности (и потому не нарциссическую), Фрейд изображает, по сути, порабощение идеализированным объектом. На наш взгляд, этот тип отношений, хотя и включает в себя признание потребности в объекте, все еще обладает выраженными нарциссическими чертами. Как мы покажем ниже, такое порабощение осуществляется посредством проекции аспектов самости в объект.
Ряд затруднений в этом разделе статьи возникает вследствие употребления Фрейдом термина «объект» в смысле внешних объектов. Однако в другом месте Фрейд дает понять, что внешний объект получает свой характер от того, что на него спроецировано. Прежде в данной статье он называет это «переносом нарциссизма» на сексуальный объект, под чем подразумевает проекции идеализированной самости. Далее он использует эту идею, обсуждая идеализацию детей.
Переходя к первой разработке Фрейдом [понятия] Эго-идеала, мы видим, что он более явно говорит о внутреннем мире, где происходят идентификации и проекции, — что служит необходимым подготовительным шагом к внешней проекции (например, Эго-идеала) на внешние объекты. Здесь он выделяет внутренний объект, не находящийся в Эго; таким образом, по существу, он различает самость и Эго. Эго-идеал, реликт младенческого развития, «он проецирует перед собой как свой идеал». Так Фрейд показывает, что внутренний сценарий, в который могут проецироваться идеальные аспекты самости, является основанием нарциссического объектного отношения, столь отчетливо описанного случае Леонардо. Способность к образованию Эго-идеала и проецированию его на другие бъекты, безусловно, имеет важные последствия для объектного выбора, которые в статье не изучаются в полном объеме.
Ближе к концу текста Фрейд снова наталкивается на ограничения теории инстинктов, пытаясь обрисовать особенности не-нарциссической любви. Когда он говорит о «возврате любви» от объекта, это весьма напоминает гидравлическую модель. Однако пока что он не готов обсуждать, какого рода должны существовать внутренние условия для того, чтобы Эго обогатилось благодаря способности к любви. Этот вопрос становится все более насущным, когда Фрейд пишет о нормальном счастливом состоянии того, кто любим, — как о возврате к первичному положению, в котором невозможно различать объект и Эго — то есть к первичному нарциссизму. Когда в конце статьи Фрейд пишет о том, что пациент предпочитает лечение любовью лечению анализом, возможно, он имеет в виду, что пациент предпочитает переполняющую нарциссическую (overwhelmingly narcissistic) любовь, обреченную на провал вследствие столь малого учета реальности.
Таким образом, статья о нарциссизме приходит к той точке, где проявляются ограничения первой модели Фрейда. В статье можно обнаружить теорию развития, основанную на представлении об объектных отношениях, и растущий интерес к вопросу о характере и внутреннем мире. Однако эти темы не получают дальнейшего развития. Мы полагаем, что статья содержит ряд теоретических проблем: (1) модель Эго-либидо и объектного либидо, (2) вопрос первичного нарциссизма, и (3) природа и функция Эго.
Модель Эго-либидо и объектного либидо угрожает дуализму, жизненно необходимому для системы Фрейда, поскольку основной психический конфликт, как видно из этой модели, теперь происходит между инстинктивными силами, имеющими один и тот же источник. Как говорит Уоллхейм (Wallheim, 1971), «устраните дуализм, и вся теория психоневроза неизбежно обрушится. /…/ Именно этому дуализму, похоже, и угрожает открытие первичного нарциссизма». Этот вопрос продолжает занимать Фрейда и находит свое окончательное разрешение в книге «По ту сторону принципа удовольствия», где введение инстинктов жизни и смерти восстанавливает дуализм. Идея первичной деструктивной силы была наиболее решительно подхвачена Мелани Кляйн. А ее отношение к нарциссизму исследовал Герберт Розенфельд (что мы обсудим ниже).
Первичный нарциссизм — состояние, предшествующее как образованию Эго, так и объектным отношениям, — на наш взгляд, остается крайне неудовлетворительным понятием. Проблемы с этой концепцией в некоторой степени демонстрируются теми различными значениями, которые в нее вкладывают сам Фрейд и другие авторы. Например, иногда под первичным нарциссизмом понимают состояние между аутоэротизмом и объектным выбором, или же безобъектное неразличенное состояние, соответственно, предшествующее аутоэротизму -которое полагается близким к внутриутробному состоянию. Здесь мы склонны согласиться с возражениями, выдвигаемыми Лапланшем и Понталисом (Laplanche and Pontalis, 1983) — если уж мы принимаем существование безобъектного состояния, будет некорректно называть его нарциссизмом, поскольку Нарцисс, с его точки зрения, воспринимал объект, в который влюбился. Феноменологически нарциссизм — это состояние объектных отношений, в котором часть самости ощущается находящейся в объекте.
В последнем разделе статьи о нарциссизме недвусмысленно представлены зачатки структурной модели. Эго и его функции занимают Фрейда все больше после написания статьи о нарциссизме. В работе «Скорбь и меланхолия» (1915) он оказывается способным впервые в полном объеме описать внутренние объектные отношения, включающие в себя проекцию и идентификацию. Это проторило путь для теории, более полно изложенной в «Я и Оно», — теории Эго, построенного из «оставленных объектных катексисов». Она поистине стала отправной точкой для Мелани Кляйн, которая продолжала исследовать постоянное взаимодействие между проекцией и интроекцией в создании внутреннего мира. Как мы уже говорили, введение [понятий] Эго-идеала и наблюдающей инстанции выступило предвестником структурной модели с ее концепцией Супер-Эго. Впоследствии Фрейду предстояло признать Кляйн (Freud, 1930), когда он согласился с тем, что смертоносность Супер-Эго не наследует поведению реальных родителей, но основывается на проекции смертоносных импульсов, возникающих изнутри. Приближаясь к последнему периоду своей жизни, Фрейд все больше стал интересоваться ролью агрессии и отводил ей гораздо более заметное положение.
Развитие теории нарциссизма в работах Мелани Кляйн
Здесь я не привожу материал, на котором основывала свои интерпретации. В общем и целом, я показала пациенту, как нам относиться к войне, постоянно бушующей между ним и мной, что продемонстрировано в сновидении тем, как он стремится повернуться спиной к совещанию, происходящему за столом, — к работе, которая происходит у нас сеанс за сеансом. Когда он выглядывает наружу, зная, что что-то не так (как в случае с вертолетом), то видит аналитика, то есть меня — два самолета, две руки, груди, что охраняют его, пытаясь помочь, — но он поглощен наблюдением за другим аспектом ситуации, глядя, как часть его самого, пилот, попав в беду, выпадает наружу и умирает — это заманчивый мир его мазохизма. Давая такую интерпретацию, я подразумевала, что N предпочитает поглощенность ситуациями болезненного крушения, обращению за помощью и прогрессу, которыми не интересуется.
В тот момент казалось, что в ходе сеанса N был затронут этими интерпретациями и почувствовал значимость своей очарованности мазохизмом. На следующий день он пришел со словами, что сеанс и работа над сновидением разбередили ему душу. То в одном ключе, то в другом N говорил о вчерашнем сеансе и своей обеспокоенности сражением, о том, как ужасно он себя чувствует, и что бы не происходило в анализе, он каким-то образом всегда впадает в некое отторжение и сражение. Далее он говорил о том, что осознает значимость охватывающего его в этих случаях возбуждения. Затем N рассказал о различных событиях дня. Это звучало как инсайт, почти как озабоченность. В каком-то смысле это и был инсайт, но его интонации, монотонные, почти скучные, создали у меня впечатление, что все сказанное было позаимствованным, почти так, будто этот кажущийся инсайт использовался против прогресса на сеансе — словно бы разворачивалась особенная тихая война против меня, что я ему и продемонстрировала. Пациент угрюмо ответил мне: «Похоже, никакая моя часть в действительности не хочет работать, сотрудничать» и т. д. … Я услышала, что начинаю показывать ему, что это не вполне так, поскольку он ведь ходит на анализ — и затем поняла, что, конечно же, веду себя как его позитивная часть, словно бы эта часть, способная познавать и работать, была спроецирована в меня и таким образом я оказалась в ловушке: либо я сама проживаю эту позитивную часть, а он не несет ответственности за нее или за ее признание, либо я вынуждена согласиться с тем, что никакая его часть в действительности не хочет сотрудничать и т. д. В любом случае выхода не было.
Мой пациент признал это, сказав, что ничего не может с этим поделать. Он вполне осознает ситуацию, но чувствует себя подавленным, он понимает, что я имею в виду… Сеанс все больше замыкался на представлении о его понимании вкупе с неспособностью что-либо предпринять. (Эта картина, я думаю, частично воспроизводила то, что описывало вчерашнее сновидение: его зачаровывало наблюдение за пилотом, который вот-вот должен был утонуть, а я, как самолет высоко в небе, ничем не могла помочь. Сейчас же его зачаровывали собственные слова, наподобие «я понимаю, но не могу ничего с этим поделать». Теперь сон проживался в переносе.)
Я показала N, что он активно загоняет меня в ловушку с помощью такого типа реплик — что само по себе является демонстрацией продолжающейся, между нами, войны. Немного поговорив об этом так и эдак, мой пациент «без всякой видимой причины», как он выразился, вспомнил эпизод с сигаретной коробкой: когда он учился в интернате и чувствовал себя очень несчастным, он часто брал жестяную или картонную коробку и чрезвычайно тщательно обтягивал ее холстом. Затем он вырывал из книги страницы, а свою сигаретную коробку прятал под обложкой. Потом он в одиночестве уходил из школы, садился, например, под бузиной [elder bush] и курил; так он начал курить. В этой истории его одиночество рисовалось очень отчетливо. Чуть позже он добавил, что никакого реального удовольствия сигареты ему, похоже, не доставляли.
Я показала N, что на мой взгляд, затруднение заключается в его отклике на мою демонстрацию того, как он загоняет меня в ловушку такими замечаниями, как «похоже, никакая моя часть не хочет сотрудничать» и т. д. Он понимал, что чувствует некоторое возбуждение от сражения и срабатывания ловушки, но действительно важно было то, что это возбуждение очень существенно уменьшилось в ходе последних сеансов — и вообще за последний год. Теперь его гораздо меньше захватывает это возбуждение, но он не может от него отказаться, поскольку это значило бы уступку старшим [elders], то есть мне (указание на то, как он сидел под бузиной) — на самом деле он не получает особого удовольствия от курения, однако втайне, втихую должен продолжать курить. Таким образом, теперь, в переносе, проблема заключалась не столько в удовольствии от возбуждения, сколько в распознании и признании его продвижения вперед, что значило бы также, что он собирается отказаться от некоторого удовольствия от моего поражения. N, как вы помните, в начале сеанса охотно говорил о том, что в нем плохого, о садизме или возбуждении, но не о своем продвижении вперед, и до сих пор он не собирался уступать в этом пункте и наслаждаться улучшением самочувствия (в терминах вчерашнего сна это означало признать помощь со стороны рук, самолетов, и воспользоваться ею).
Мой пациент был склонен согласиться со всем этим и затем сказал, что кое-что изменилось на последнем отрезке сеанса. Он понял, что в настроении его произошли сдвиги, ощущение тупика и безысходности исчезло, и теперь он чувствует печаль, возможно, обиду, как будто я, аналитик, не уделила должного внимания актуальному воспоминанию об эпизоде с сигаретной коробкой, которое ему кажется ярким и значимым, словно бы я ушла от этого воспоминания слишком быстро. Я вернулась к этому воспоминанию и рассмотрела его ощущение того, что я пропустила здесь нечто важное. Я также напомнила N, как он подчеркивал свое возбуждение, тогда как я чувствовала, что большая часть связанного с этим удовольствия на самом улетучилась, как и в случае с отсутствием удовольствия от курения. Но я также продемонстрировала ему, что обида вызвана переменой в его чувствах, когда прошло его неприятное ощущение тупика.
N согласился, но добавил: «Все же я думаю, вы ушли слишком быстро». Он признавал, что частично его обида может быть связана с тем изменением, достичь которого позволил ему анализ — избавиться от чувства тупика — но «слишком быстро», как он объяснил, значило, что я, аналитик, как будто стала кем-то вроде Крысолова с волшебной дудочкой, и он допустил, чтобы я вытащила его за собой.
Я указала на то, что звучит это так, будто N чувствует, что на самом деле я не проанализировала его проблему застревания в тупике, но вытащила его из его позиции с помощью соблазна. Я вытянула его по своей инициативе — это было похоже на то, как он чувствовал себя в детстве соблазненным матерью. (Вспомните более ранний материал, когда N был убежден, что я и его мать питаем к нему особое чувство.) Он быстро, очень быстро добавил, что в тот момент существовал также другой страх, страх захваченности возбужденными теплыми чувствами, подобными чувству, которое он обычно называл «щенячьим».
Теперь я показала своему пациенту, что обе этих тревоги, тревога соблазнения его мною с целью выманить из предшествовавшего душевного состояния и его страх собственных позитивных, возбужденных, младенческих или щенячьих чувств, возможно, нуждаются в дальнейшем рассмотрении. Это были старые тревоги N, которые представлялись важными и раньше, но я полагаю, что в данный момент они использовались так, что он мог спроецировать их в меня, чтобы не контейнировать, не переживать, не выражать актуальные добрые чувства. В особенности это касалось душевного тепла и благодарности, которые возникали в ходе последней части сеанса (и были связаны, думаю, с произошедшим во сне осознанием готовности помочь тех самолетов, что находились высоко в небе). И тут, перед самым концом сеанса, мой пациент согласился со мной и вышел из кабинета — очевидно взволнованный.
Я привожу этот внешне банальный материал, чтобы подчеркнуть ряд моментов, которые, на мой взгляд, представляют интерес в использовании переноса. Во-первых, то, как сон раскрывает свое значение совершенно точным образом, когда он проживается на сеансе, где мы наблюдаем особенную и добровольную поглощенность пациента страданием и проблемами, но не его встречу со стремящимися помочь, деятельными объектами: самолетами, которые сведены к минимуму, стали крошечными. От анализа, интерпретаций, грудей пациент отворачивается именно тогда, когда они распознаются как питающие и оказывающие помощь. Их стремление помочь распознается, но против этого мобилизуются старые проблемы, именуемые возбуждением, негодностью, нежеланием сотрудничать. Пациент усматривает позитивные аспекты своей личности, но его способность с душевной теплотой двинуться навстречу объекту быстро искажается и проецируется в меня, это я вытягиваю его и соблазняю. Но положение дел в целом хитроумно маскируется, как сигаретная коробка в книге (возможно, здесь имеются в виду старые книжные ассоциации, которые уже не обладают значительным смыслом). Однако пациент действительно знает, что он не получает удовольствие от деятельности. Здесь мы устанавливаем особое значение символов и можем усмотреть их в переносе. Я полагаю, пациент достигает инсайта, осознавая то, что в значительной степени является выбором между движением навстречу объекту-помощнику и впадением в отчаяние (его защиты мобилизуются, и он идет по второму пути, пытаясь втянуть аналитика в критиканство и упреки), в свою мазохистическую защитную организацию. Работа продолжается, и мы видим, что эти защиты ослабляются, так что пациент действительно оказывается способным признать облегчение и душевную теплоту. Далее, когда N уже может признать объект-помощник, он становится способным установить с ним отношение и интернализовать его, что приводит к последующим внутренним сдвигам.
Думаю, что помимо этого в данном случае мы можем видеть, насколько перенос наполнен значением и историей — историей того, как пациент отворачивается (и я подозреваю, всегда отворачивался) от своих хороших питающих объектов. Мы видим признаки того, как он, проецируя свою любовь в мать и меняя ее направление, добился закрепления образа матери как соблазнительницы, — эта тревога в некоторой степени все еще относится к женщинам вообще. Конечно, можно добавить, что мать N вполне могла соблазнять своего младшего сына, но мы можем наблюдать, как он этим воспользовался. Вопрос о том, когда интерпретировать такие сюжеты и интерпретировать ли их вообще — чисто технический, и здесь я затрагиваю его лишь поверхностно. Основной предмет моего внимания в данной статье -перенос как взаимоотношение, в котором все время что-то происходит, но мы знаем, что это «что-то» основывается на прошлом пациента и взаимоотношении с его внутренними объектами или c его убеждениями относительно этих объектов и того, на что они были похожи.
Я думаю, нам необходимо устанавливать для наших пациентов связи между переносом и их прошлым, чтобы помочь им выстроить ощущение своей непрерывности и индивидуальности, добиться некоторого отстранения и таким образом помочь им освободиться от более раннего и более искаженного ощущения прошлого. Здесь возникает множество проблем, как теоретических, так и технических. Например, способен ли пациент обнаружить в переносе объект с хорошими качествами, если он никогда не переживал его в младенчестве? Я в этом сомневаюсь; подозреваю, что, если пациент не встречал в младенчестве объект, на который он мог бы возложить хоть немного любви и доверия, он не придет к нам в анализ. Он будет следовать своим путем психотика в одиночестве. Однако, отслеживая движение и конфликт в переносе, мы способны вновь во взаимоотношении с нами оживить чувства, против которых была выстроена глубокая защита или которые переживались лишь мимолетно, и мы даем им возможность обрести более прочные корни в переносе. Мы не являемся совершенно новыми объектами; я полагаю, что мы становимся значительно более сильными объектами, поскольку в переносе проработаны сильные и глубокие эмоции. Движение этого типа я стремилась продемонстрировать у N, чье душевное тепло и способность ценить хорошее через некоторое время несомненно ожили. Ранее, как я убеждена, они были более слабыми и при этом гораздо более отдаленными, теперь же эти эмоции оказались освобожденными и укрепленными, и картина объектов пациента соответственно изменилась.
Существует также вопрос о том, когда и как полезно интерпретировать отношение к прошлому, реконструировать его. Мне чувствуется, что важно не устанавливать эти связи в том случае, если при этом прерывается то, что происходит на сеансе, т. е. когда возникает нечто вроде пояснительного обсуждения или упражнения. Лучше подождать, пока спадет напряжение и пациент обретет достаточный контакт с собой и с ситуацией, чтобы захотеть понять и помочь в установлении связей. Но, разумеется, даже это может быть использовано в качестве защиты. Однако все это технические вопросы, которые я здесь не обсуждаю.
Теперь я хочу вернуться к моменту, о котором упоминала выше, когда говорила о переносе как месте, где мы можем наблюдать не только природу используемых защит, но и уровень психической организации, в рамках которой действует пациент. В качестве иллюстрации я приведу фрагмент материала, полученного от пациента, которого я буду называть С, личности которого были присущи обсессивные черты, и на его жизнь накладывались строгие ограничения, степень которых он не осознавал до начала лечения. У меня стало создаваться впечатление, что под обсессивной структурой, контролирующей, высокомерной и ригидной, залегает, по существу, фобическая организация. Я постараюсь свести излагаемый материал к абсолютному минимуму.
На этой неделе С попросил меня начать сеанс в пятницу на четверть часа раньше (это мой первый по расписанию сеанс), чтобы успеть на поезд — ему нужно было ехать на работу в Манчестер. В пятницу он с чрезвычайной, обсессивной обстоятельностью описывал свое беспокойство по поводу опоздания на поезд, попадания в пробки и т. д. — а также предпринятые против этих неприятностей меры. Кроме того, он обсуждал тревогу об утрате членства в клубе (поскольку не ходил туда), и говорил о друге, который несколько холодно общался с ним по телефону. Подробные интерпретации, касающиеся его ощущения себя ненужным в связи с выходными, ощущения, что его куда-то не пускают, потребности не уходить, но остаться здесь или быть запертым внутри, казалось, не встретили у него отклика или никак не помогли. Но когда я продемонстрировала ему его потребность быть внутри, в безопасности, он начал говорить, теперь совершенно в ином духе, плавно, о том, как напоминает эта проблема его затруднения при смене работы, переезде на новое место работы, покупке новой одежды, как он привязан к старой одежде, хотя ее осталось совсем немного. Та же самая проблема со сменой машины. …
В этот момент, думаю, возникла интересная вещь. Все, что он говорил, казалось справедливым и важным само по себе, но мысли больше не продумывались: они стали словами, конкретными аналитическими объектами, в которые он мог погружаться, оказываться втянутым, как если бы они были неким психическим приложением к физическому телу, в которое он уходил на сеансе. Можно было избежать вопроса об обособлении, как физическом, так и психическом, поскольку наши идеи можно было переживать как совершенно согласованные, и он ретировался в них. Когда я указала С на это, он испытал потрясение и произнес: «Когда Вы это сказали, мне на ум пришел Манчестер, словно бы в меня воткнулся нож». Я подумала, что движение ножа — это не только вталкивание мною реальности назад в его ум, но также прохождение ножа между ним и мной, обособливающее нас друг от друга и заставляющее С осознать, что он — другой и находится вовне, и это немедленно вызвало у него тревогу.
Я привела этот материал, чтобы показать, как интерпретации обсессивного контроля и попыток пациента поддержать себя и меня, затем интерпретации его потребности избежать обособления, новых вещей и т. д., и находиться внутри, не переживались как пояснения, оказывающие помощь, но использовались как конкретные объекты, части меня, в которые он мог защитным образом углубиться, отгораживаясь от психотических тревог более агорафобического типа, ассоциирующихся с отделением. Это давало возможность наблюдать, как два уровня функционирования — обсессивный в качестве защиты от фобического — проживались в переносе, и когда я затронула более глубокий слой, указав на плавное защитное использование моих слов, пациент ощутил мои интерпретации как нож, и в переносе вновь возникли тревоги. В некотором смысле данный материал сопоставим со случаем, который мы обсуждали на семинаре. В подобных ситуациях, если интерпретации и понимание остаются на уровне отдельных ассоциаций, не касаясь тотальной ситуации и способа использования аналитика и его слов, мы обнаружим, что нас втягивают в псевдо-зрелую или более невротическую организацию, и мы теряем из виду более психотические тревоги и защиты, которые проявляются, когда мы принимаем в расчет тотальную ситуацию, отыгрываемую в переносе.
В данной статье я сосредоточиваю свое внимание на том, что проживается в переносе, и в последнем примере, как и в начале, я пыталась показать, что интерпретации редко выслушиваются исключительно как интерпретации, за исключением тех случаев, когда пациент близок к депрессивной позиции. Тогда интерпретации и сам перенос становятся более реалистичными и менее нагруженными фантазийным значением. Пациенты, оперирующие более примитивными защитами расщепления и проективной идентификации, склонны «слышать» наши интерпретации или «использовать» их по-другому. То, как они «используют» или «слышат», как и различие между этими двумя понятиями, необходимо распознавать, если нам надлежит прояснить ситуацию переноса, состояние Эго пациента и правильность или неправильность его восприятий. Иногда пациенты слышат наши интерпретации в более параноидном ключе, например, как критику или нападение. С, оказавшись поглощенным моими мыслями, услышал интерпретации относительно Манчестера как нож, воткнутый в него — и между нами. Иногда ситуация кажется похожей, хотя и несколько иной: пациент выглядит ошеломленным интерпретацией, но фактически слышит и понимает ее правильно, хотя это и происходит бессознательно — он активно использует интерпретацию, добиваясь вовлечения аналитика.
N, полагаю, не слышал мои интерпретации относительно вертолета как жестокие или суровые, но бессознательно использовал их, мазохистически укоряя, бичуя и истязая себя, и таким образом в своей фантазии использовал меня как палача. В другом случае, если вернуться к С, пациент, расслышав определенную часть моих интерпретаций и правильно восприняв их значение, использовал эти слова и мысли, не размышляя, но бессознательно с ними взаимодействуя: погружаясь в них и стремясь вовлечь меня в эту деятельность, жонглируя словами, но реально не вступая с ними в коммуникацию. Подобные типы деятельности не только окрашивают, но и структурируют ситуацию переноса и имеют важные последствия в отношении техники.
В тот момент казалось, что в ходе сеанса N был затронут этими интерпретациями и почувствовал значимость своей очарованности мазохизмом. На следующий день он пришел со словами, что сеанс и работа над сновидением разбередили ему душу. То в одном ключе, то в другом N говорил о вчерашнем сеансе и своей обеспокоенности сражением, о том, как ужасно он себя чувствует, и что бы не происходило в анализе, он каким-то образом всегда впадает в некое отторжение и сражение. Далее он говорил о том, что осознает значимость охватывающего его в этих случаях возбуждения. Затем N рассказал о различных событиях дня. Это звучало как инсайт, почти как озабоченность. В каком-то смысле это и был инсайт, но его интонации, монотонные, почти скучные, создали у меня впечатление, что все сказанное было позаимствованным, почти так, будто этот кажущийся инсайт использовался против прогресса на сеансе — словно бы разворачивалась особенная тихая война против меня, что я ему и продемонстрировала. Пациент угрюмо ответил мне: «Похоже, никакая моя часть в действительности не хочет работать, сотрудничать» и т. д. … Я услышала, что начинаю показывать ему, что это не вполне так, поскольку он ведь ходит на анализ — и затем поняла, что, конечно же, веду себя как его позитивная часть, словно бы эта часть, способная познавать и работать, была спроецирована в меня и таким образом я оказалась в ловушке: либо я сама проживаю эту позитивную часть, а он не несет ответственности за нее или за ее признание, либо я вынуждена согласиться с тем, что никакая его часть в действительности не хочет сотрудничать и т. д. В любом случае выхода не было.
Мой пациент признал это, сказав, что ничего не может с этим поделать. Он вполне осознает ситуацию, но чувствует себя подавленным, он понимает, что я имею в виду… Сеанс все больше замыкался на представлении о его понимании вкупе с неспособностью что-либо предпринять. (Эта картина, я думаю, частично воспроизводила то, что описывало вчерашнее сновидение: его зачаровывало наблюдение за пилотом, который вот-вот должен был утонуть, а я, как самолет высоко в небе, ничем не могла помочь. Сейчас же его зачаровывали собственные слова, наподобие «я понимаю, но не могу ничего с этим поделать». Теперь сон проживался в переносе.)
Я показала N, что он активно загоняет меня в ловушку с помощью такого типа реплик — что само по себе является демонстрацией продолжающейся, между нами, войны. Немного поговорив об этом так и эдак, мой пациент «без всякой видимой причины», как он выразился, вспомнил эпизод с сигаретной коробкой: когда он учился в интернате и чувствовал себя очень несчастным, он часто брал жестяную или картонную коробку и чрезвычайно тщательно обтягивал ее холстом. Затем он вырывал из книги страницы, а свою сигаретную коробку прятал под обложкой. Потом он в одиночестве уходил из школы, садился, например, под бузиной [elder bush] и курил; так он начал курить. В этой истории его одиночество рисовалось очень отчетливо. Чуть позже он добавил, что никакого реального удовольствия сигареты ему, похоже, не доставляли.
Я показала N, что на мой взгляд, затруднение заключается в его отклике на мою демонстрацию того, как он загоняет меня в ловушку такими замечаниями, как «похоже, никакая моя часть не хочет сотрудничать» и т. д. Он понимал, что чувствует некоторое возбуждение от сражения и срабатывания ловушки, но действительно важно было то, что это возбуждение очень существенно уменьшилось в ходе последних сеансов — и вообще за последний год. Теперь его гораздо меньше захватывает это возбуждение, но он не может от него отказаться, поскольку это значило бы уступку старшим [elders], то есть мне (указание на то, как он сидел под бузиной) — на самом деле он не получает особого удовольствия от курения, однако втайне, втихую должен продолжать курить. Таким образом, теперь, в переносе, проблема заключалась не столько в удовольствии от возбуждения, сколько в распознании и признании его продвижения вперед, что значило бы также, что он собирается отказаться от некоторого удовольствия от моего поражения. N, как вы помните, в начале сеанса охотно говорил о том, что в нем плохого, о садизме или возбуждении, но не о своем продвижении вперед, и до сих пор он не собирался уступать в этом пункте и наслаждаться улучшением самочувствия (в терминах вчерашнего сна это означало признать помощь со стороны рук, самолетов, и воспользоваться ею).
Мой пациент был склонен согласиться со всем этим и затем сказал, что кое-что изменилось на последнем отрезке сеанса. Он понял, что в настроении его произошли сдвиги, ощущение тупика и безысходности исчезло, и теперь он чувствует печаль, возможно, обиду, как будто я, аналитик, не уделила должного внимания актуальному воспоминанию об эпизоде с сигаретной коробкой, которое ему кажется ярким и значимым, словно бы я ушла от этого воспоминания слишком быстро. Я вернулась к этому воспоминанию и рассмотрела его ощущение того, что я пропустила здесь нечто важное. Я также напомнила N, как он подчеркивал свое возбуждение, тогда как я чувствовала, что большая часть связанного с этим удовольствия на самом улетучилась, как и в случае с отсутствием удовольствия от курения. Но я также продемонстрировала ему, что обида вызвана переменой в его чувствах, когда прошло его неприятное ощущение тупика.
N согласился, но добавил: «Все же я думаю, вы ушли слишком быстро». Он признавал, что частично его обида может быть связана с тем изменением, достичь которого позволил ему анализ — избавиться от чувства тупика — но «слишком быстро», как он объяснил, значило, что я, аналитик, как будто стала кем-то вроде Крысолова с волшебной дудочкой, и он допустил, чтобы я вытащила его за собой.
Я указала на то, что звучит это так, будто N чувствует, что на самом деле я не проанализировала его проблему застревания в тупике, но вытащила его из его позиции с помощью соблазна. Я вытянула его по своей инициативе — это было похоже на то, как он чувствовал себя в детстве соблазненным матерью. (Вспомните более ранний материал, когда N был убежден, что я и его мать питаем к нему особое чувство.) Он быстро, очень быстро добавил, что в тот момент существовал также другой страх, страх захваченности возбужденными теплыми чувствами, подобными чувству, которое он обычно называл «щенячьим».
Теперь я показала своему пациенту, что обе этих тревоги, тревога соблазнения его мною с целью выманить из предшествовавшего душевного состояния и его страх собственных позитивных, возбужденных, младенческих или щенячьих чувств, возможно, нуждаются в дальнейшем рассмотрении. Это были старые тревоги N, которые представлялись важными и раньше, но я полагаю, что в данный момент они использовались так, что он мог спроецировать их в меня, чтобы не контейнировать, не переживать, не выражать актуальные добрые чувства. В особенности это касалось душевного тепла и благодарности, которые возникали в ходе последней части сеанса (и были связаны, думаю, с произошедшим во сне осознанием готовности помочь тех самолетов, что находились высоко в небе). И тут, перед самым концом сеанса, мой пациент согласился со мной и вышел из кабинета — очевидно взволнованный.
Я привожу этот внешне банальный материал, чтобы подчеркнуть ряд моментов, которые, на мой взгляд, представляют интерес в использовании переноса. Во-первых, то, как сон раскрывает свое значение совершенно точным образом, когда он проживается на сеансе, где мы наблюдаем особенную и добровольную поглощенность пациента страданием и проблемами, но не его встречу со стремящимися помочь, деятельными объектами: самолетами, которые сведены к минимуму, стали крошечными. От анализа, интерпретаций, грудей пациент отворачивается именно тогда, когда они распознаются как питающие и оказывающие помощь. Их стремление помочь распознается, но против этого мобилизуются старые проблемы, именуемые возбуждением, негодностью, нежеланием сотрудничать. Пациент усматривает позитивные аспекты своей личности, но его способность с душевной теплотой двинуться навстречу объекту быстро искажается и проецируется в меня, это я вытягиваю его и соблазняю. Но положение дел в целом хитроумно маскируется, как сигаретная коробка в книге (возможно, здесь имеются в виду старые книжные ассоциации, которые уже не обладают значительным смыслом). Однако пациент действительно знает, что он не получает удовольствие от деятельности. Здесь мы устанавливаем особое значение символов и можем усмотреть их в переносе. Я полагаю, пациент достигает инсайта, осознавая то, что в значительной степени является выбором между движением навстречу объекту-помощнику и впадением в отчаяние (его защиты мобилизуются, и он идет по второму пути, пытаясь втянуть аналитика в критиканство и упреки), в свою мазохистическую защитную организацию. Работа продолжается, и мы видим, что эти защиты ослабляются, так что пациент действительно оказывается способным признать облегчение и душевную теплоту. Далее, когда N уже может признать объект-помощник, он становится способным установить с ним отношение и интернализовать его, что приводит к последующим внутренним сдвигам.
Думаю, что помимо этого в данном случае мы можем видеть, насколько перенос наполнен значением и историей — историей того, как пациент отворачивается (и я подозреваю, всегда отворачивался) от своих хороших питающих объектов. Мы видим признаки того, как он, проецируя свою любовь в мать и меняя ее направление, добился закрепления образа матери как соблазнительницы, — эта тревога в некоторой степени все еще относится к женщинам вообще. Конечно, можно добавить, что мать N вполне могла соблазнять своего младшего сына, но мы можем наблюдать, как он этим воспользовался. Вопрос о том, когда интерпретировать такие сюжеты и интерпретировать ли их вообще — чисто технический, и здесь я затрагиваю его лишь поверхностно. Основной предмет моего внимания в данной статье -перенос как взаимоотношение, в котором все время что-то происходит, но мы знаем, что это «что-то» основывается на прошлом пациента и взаимоотношении с его внутренними объектами или c его убеждениями относительно этих объектов и того, на что они были похожи.
Я думаю, нам необходимо устанавливать для наших пациентов связи между переносом и их прошлым, чтобы помочь им выстроить ощущение своей непрерывности и индивидуальности, добиться некоторого отстранения и таким образом помочь им освободиться от более раннего и более искаженного ощущения прошлого. Здесь возникает множество проблем, как теоретических, так и технических. Например, способен ли пациент обнаружить в переносе объект с хорошими качествами, если он никогда не переживал его в младенчестве? Я в этом сомневаюсь; подозреваю, что, если пациент не встречал в младенчестве объект, на который он мог бы возложить хоть немного любви и доверия, он не придет к нам в анализ. Он будет следовать своим путем психотика в одиночестве. Однако, отслеживая движение и конфликт в переносе, мы способны вновь во взаимоотношении с нами оживить чувства, против которых была выстроена глубокая защита или которые переживались лишь мимолетно, и мы даем им возможность обрести более прочные корни в переносе. Мы не являемся совершенно новыми объектами; я полагаю, что мы становимся значительно более сильными объектами, поскольку в переносе проработаны сильные и глубокие эмоции. Движение этого типа я стремилась продемонстрировать у N, чье душевное тепло и способность ценить хорошее через некоторое время несомненно ожили. Ранее, как я убеждена, они были более слабыми и при этом гораздо более отдаленными, теперь же эти эмоции оказались освобожденными и укрепленными, и картина объектов пациента соответственно изменилась.
Существует также вопрос о том, когда и как полезно интерпретировать отношение к прошлому, реконструировать его. Мне чувствуется, что важно не устанавливать эти связи в том случае, если при этом прерывается то, что происходит на сеансе, т. е. когда возникает нечто вроде пояснительного обсуждения или упражнения. Лучше подождать, пока спадет напряжение и пациент обретет достаточный контакт с собой и с ситуацией, чтобы захотеть понять и помочь в установлении связей. Но, разумеется, даже это может быть использовано в качестве защиты. Однако все это технические вопросы, которые я здесь не обсуждаю.
Теперь я хочу вернуться к моменту, о котором упоминала выше, когда говорила о переносе как месте, где мы можем наблюдать не только природу используемых защит, но и уровень психической организации, в рамках которой действует пациент. В качестве иллюстрации я приведу фрагмент материала, полученного от пациента, которого я буду называть С, личности которого были присущи обсессивные черты, и на его жизнь накладывались строгие ограничения, степень которых он не осознавал до начала лечения. У меня стало создаваться впечатление, что под обсессивной структурой, контролирующей, высокомерной и ригидной, залегает, по существу, фобическая организация. Я постараюсь свести излагаемый материал к абсолютному минимуму.
На этой неделе С попросил меня начать сеанс в пятницу на четверть часа раньше (это мой первый по расписанию сеанс), чтобы успеть на поезд — ему нужно было ехать на работу в Манчестер. В пятницу он с чрезвычайной, обсессивной обстоятельностью описывал свое беспокойство по поводу опоздания на поезд, попадания в пробки и т. д. — а также предпринятые против этих неприятностей меры. Кроме того, он обсуждал тревогу об утрате членства в клубе (поскольку не ходил туда), и говорил о друге, который несколько холодно общался с ним по телефону. Подробные интерпретации, касающиеся его ощущения себя ненужным в связи с выходными, ощущения, что его куда-то не пускают, потребности не уходить, но остаться здесь или быть запертым внутри, казалось, не встретили у него отклика или никак не помогли. Но когда я продемонстрировала ему его потребность быть внутри, в безопасности, он начал говорить, теперь совершенно в ином духе, плавно, о том, как напоминает эта проблема его затруднения при смене работы, переезде на новое место работы, покупке новой одежды, как он привязан к старой одежде, хотя ее осталось совсем немного. Та же самая проблема со сменой машины. …
В этот момент, думаю, возникла интересная вещь. Все, что он говорил, казалось справедливым и важным само по себе, но мысли больше не продумывались: они стали словами, конкретными аналитическими объектами, в которые он мог погружаться, оказываться втянутым, как если бы они были неким психическим приложением к физическому телу, в которое он уходил на сеансе. Можно было избежать вопроса об обособлении, как физическом, так и психическом, поскольку наши идеи можно было переживать как совершенно согласованные, и он ретировался в них. Когда я указала С на это, он испытал потрясение и произнес: «Когда Вы это сказали, мне на ум пришел Манчестер, словно бы в меня воткнулся нож». Я подумала, что движение ножа — это не только вталкивание мною реальности назад в его ум, но также прохождение ножа между ним и мной, обособливающее нас друг от друга и заставляющее С осознать, что он — другой и находится вовне, и это немедленно вызвало у него тревогу.
Я привела этот материал, чтобы показать, как интерпретации обсессивного контроля и попыток пациента поддержать себя и меня, затем интерпретации его потребности избежать обособления, новых вещей и т. д., и находиться внутри, не переживались как пояснения, оказывающие помощь, но использовались как конкретные объекты, части меня, в которые он мог защитным образом углубиться, отгораживаясь от психотических тревог более агорафобического типа, ассоциирующихся с отделением. Это давало возможность наблюдать, как два уровня функционирования — обсессивный в качестве защиты от фобического — проживались в переносе, и когда я затронула более глубокий слой, указав на плавное защитное использование моих слов, пациент ощутил мои интерпретации как нож, и в переносе вновь возникли тревоги. В некотором смысле данный материал сопоставим со случаем, который мы обсуждали на семинаре. В подобных ситуациях, если интерпретации и понимание остаются на уровне отдельных ассоциаций, не касаясь тотальной ситуации и способа использования аналитика и его слов, мы обнаружим, что нас втягивают в псевдо-зрелую или более невротическую организацию, и мы теряем из виду более психотические тревоги и защиты, которые проявляются, когда мы принимаем в расчет тотальную ситуацию, отыгрываемую в переносе.
В данной статье я сосредоточиваю свое внимание на том, что проживается в переносе, и в последнем примере, как и в начале, я пыталась показать, что интерпретации редко выслушиваются исключительно как интерпретации, за исключением тех случаев, когда пациент близок к депрессивной позиции. Тогда интерпретации и сам перенос становятся более реалистичными и менее нагруженными фантазийным значением. Пациенты, оперирующие более примитивными защитами расщепления и проективной идентификации, склонны «слышать» наши интерпретации или «использовать» их по-другому. То, как они «используют» или «слышат», как и различие между этими двумя понятиями, необходимо распознавать, если нам надлежит прояснить ситуацию переноса, состояние Эго пациента и правильность или неправильность его восприятий. Иногда пациенты слышат наши интерпретации в более параноидном ключе, например, как критику или нападение. С, оказавшись поглощенным моими мыслями, услышал интерпретации относительно Манчестера как нож, воткнутый в него — и между нами. Иногда ситуация кажется похожей, хотя и несколько иной: пациент выглядит ошеломленным интерпретацией, но фактически слышит и понимает ее правильно, хотя это и происходит бессознательно — он активно использует интерпретацию, добиваясь вовлечения аналитика.
N, полагаю, не слышал мои интерпретации относительно вертолета как жестокие или суровые, но бессознательно использовал их, мазохистически укоряя, бичуя и истязая себя, и таким образом в своей фантазии использовал меня как палача. В другом случае, если вернуться к С, пациент, расслышав определенную часть моих интерпретаций и правильно восприняв их значение, использовал эти слова и мысли, не размышляя, но бессознательно с ними взаимодействуя: погружаясь в них и стремясь вовлечь меня в эту деятельность, жонглируя словами, но реально не вступая с ними в коммуникацию. Подобные типы деятельности не только окрашивают, но и структурируют ситуацию переноса и имеют важные последствия в отношении техники.
Заключение
В данном очерке мы проследили различные линии рассуждений, собранные Фрейдом воедино в статье о нарциссизме. Мы пытались показать, что только с помощью более поздних формулировок, в «Скорби и меланхолии» и «По ту сторону принципа удовольствия», он разрешил ряд теоретических затруднений той статьи. С восстановлением дуалистической теории инстинктов жизни и смерти и ростом понимания Фрейдом значимости агрессии весь вопрос о нарциссизме обрел другой характер. Снова процитируем Уоллхейма (Wollheim, 1971): «Только в „По ту сторону принципа удовольствия“ проблема, поднятая [введением понятия] первичного нарциссизма, получила свое впечатляющее разрешение. Исходя из того видимого облегчения, с которым Фрейд представляет свою новую точку зрения, мы можем заключить, в каком напряжении он и его теории находились эти последние несколько лет».
Фрейд не отказался от понятий Эго и объектных инстинктов, но объединил их в качестве части инстинктов жизни, которые теперь считал совместно противостоящими инстинкту смерти (Freud, 1940); и хотя в определенные моменты он допускал, что первым эротическим объектом служит материнская грудь, но продолжал настаивать на существовании первичной нарциссической стадии, предшествующей объектным отношениям. Здесь мы возражаем против данной концепции, полагая ее клинически бесполезной и теоретически невнятной. И вновь процитируем Лапланша и Понталиса (Laplanche and Pontalis, 1983): «С топографической точки зрения трудно понять, на что же должно быть направлено либидо при первичном нарциссизме».
Некоторые авторы предполагали, что самоуважение — это здоровый остаток первичного нарциссизма. Однако на наш взгляд, здоровые чувства самоуважения больше касаются внутренней ситуации, в которой существует надежное отношение скорее к хорошему внутреннему объекту, чем к объекту идеальному.
Мы также исследовали более интуитивное понимание Фрейдом деструктивности нарциссизма. Мы отталкивались от того, что Фрейд связывал нарциссизм с фундаментальным сопротивлением аналитической работе, признавал, что нарциссическая установка противостоит всякому творчеству, и последнее, но, возможно, самое важное — что он понимал тесную связь между нарциссизмом и психозом. Эти вопросы получили дальнейшее рассмотрение в психоанализе Кляйнианской школы.
С этой точки зрения получается, что стабильных объектных отношений человек может достичь только когда депрессивная позиция уже преодолена (has been negotiated), поскольку именно в этом процессе происходит отличение самости от объекта. Движение к депрессивной позиции — это движение в направлении ситуации, в которой любовь и благодарность к внешнему и внутреннему хорошему объекту могут противостоять ненависти и зависти к чему-то хорошему и ощущаемому внешним самости. Растущие интеграция и обособленность, обусловленные отводом проекций, дают возможность объективного восприятия любви к объекту. Это также позволяет объекту находиться вне контроля субъекта, и при этом признается его отношение к другим объектам. Итак, по определению, способность преодолеть депрессивную позицию также включает в себя способность преодолеть Эдипов комплекс и допустить идентификацию с творящей родительской парой.
В деятельности Розенфельда, Сона, Сигал и Стайнера отношения между нарциссическими и ненарциссическими частями самости оказываются в центре внимания при аналитической работе не только с пациентами-психотиками, но также в случаях меньших нарушений. Здравое понимание необходимости подпитки от внешнего объекта, который самость не может контролировать, служит основой либидинозной любви, что определенным образом соотносится с фрейдовским описанием анаклитической любви. Нарциссические аспекты личности изо всех сил пытаются отрицать эту реальность (реальность зависимости) и превозносят высшее состояние нарциссической самодостаточности. У некоторых пациентов эта идеализация нарциссизма принимает форму идеализации смерти и ненависти к жизни.
Фрейд не отказался от понятий Эго и объектных инстинктов, но объединил их в качестве части инстинктов жизни, которые теперь считал совместно противостоящими инстинкту смерти (Freud, 1940); и хотя в определенные моменты он допускал, что первым эротическим объектом служит материнская грудь, но продолжал настаивать на существовании первичной нарциссической стадии, предшествующей объектным отношениям. Здесь мы возражаем против данной концепции, полагая ее клинически бесполезной и теоретически невнятной. И вновь процитируем Лапланша и Понталиса (Laplanche and Pontalis, 1983): «С топографической точки зрения трудно понять, на что же должно быть направлено либидо при первичном нарциссизме».
Некоторые авторы предполагали, что самоуважение — это здоровый остаток первичного нарциссизма. Однако на наш взгляд, здоровые чувства самоуважения больше касаются внутренней ситуации, в которой существует надежное отношение скорее к хорошему внутреннему объекту, чем к объекту идеальному.
Мы также исследовали более интуитивное понимание Фрейдом деструктивности нарциссизма. Мы отталкивались от того, что Фрейд связывал нарциссизм с фундаментальным сопротивлением аналитической работе, признавал, что нарциссическая установка противостоит всякому творчеству, и последнее, но, возможно, самое важное — что он понимал тесную связь между нарциссизмом и психозом. Эти вопросы получили дальнейшее рассмотрение в психоанализе Кляйнианской школы.
С этой точки зрения получается, что стабильных объектных отношений человек может достичь только когда депрессивная позиция уже преодолена (has been negotiated), поскольку именно в этом процессе происходит отличение самости от объекта. Движение к депрессивной позиции — это движение в направлении ситуации, в которой любовь и благодарность к внешнему и внутреннему хорошему объекту могут противостоять ненависти и зависти к чему-то хорошему и ощущаемому внешним самости. Растущие интеграция и обособленность, обусловленные отводом проекций, дают возможность объективного восприятия любви к объекту. Это также позволяет объекту находиться вне контроля субъекта, и при этом признается его отношение к другим объектам. Итак, по определению, способность преодолеть депрессивную позицию также включает в себя способность преодолеть Эдипов комплекс и допустить идентификацию с творящей родительской парой.
В деятельности Розенфельда, Сона, Сигал и Стайнера отношения между нарциссическими и ненарциссическими частями самости оказываются в центре внимания при аналитической работе не только с пациентами-психотиками, но также в случаях меньших нарушений. Здравое понимание необходимости подпитки от внешнего объекта, который самость не может контролировать, служит основой либидинозной любви, что определенным образом соотносится с фрейдовским описанием анаклитической любви. Нарциссические аспекты личности изо всех сил пытаются отрицать эту реальность (реальность зависимости) и превозносят высшее состояние нарциссической самодостаточности. У некоторых пациентов эта идеализация нарциссизма принимает форму идеализации смерти и ненависти к жизни.
В заключение мы хотели бы вернуться к исходному мифу о Нарциссе. Нарцисс не может шелохнуться, глядя на нечто, что он субъективно считает своим утраченным любимым объектом, но что объективно является идеализированным аспектом его собственной самости. Он думает, что влюблен. Однако он умирает от голода, поскольку не может обратиться к реальному объекту, от которого, возможно, сумел бы получить то, что ему действительно нужно..
Примечания
1) В данной работе внимательно изучается мазохистическая идентификация с поврежденной матерью.
2) В то время для Фрейда пассивность и женственность были синонимами.
3) Хотя «Три очерка по теории сексуальности» снабжены сноской о нарциссизме, она была добавлена в 1910-м году, когда был опубликован случай Леонардо.
4) В исследовании случая Шребера Фрейд впервые использует более общее слово «интерес», а не термин "либидинозная инвестиция".
5) Что отмечает отход от концепции инстинктов, имеющих источник, цель и объект, к сосредоточению интереса на цели инстинкта. В самом деле, сложно сказать, что может представлять собой источник Эго-инстинкта (См. Wollheim, 1971).
6) Учитывая, что отход (withdrawal) от реальности на самом деле значит отход от психического представления реальности, становится понятно, почему этот отход приводит к внутренней катастрофе.
7) Как указано выше, Фрейд понимал отведение (withdrawal) интереса от внешней реальности как пассивную процедуру. Однако годом позже он утверждает в работе «Инстинкты и их судьба», что видимое безразличие Эго к внешнему миру при первичном нарциссизме на самом деле — ненависть к нему. Он говорит, что «безразличие устанавливается в качестве особой формы ненависти или неприязни».
2) В то время для Фрейда пассивность и женственность были синонимами.
3) Хотя «Три очерка по теории сексуальности» снабжены сноской о нарциссизме, она была добавлена в 1910-м году, когда был опубликован случай Леонардо.
4) В исследовании случая Шребера Фрейд впервые использует более общее слово «интерес», а не термин "либидинозная инвестиция".
5) Что отмечает отход от концепции инстинктов, имеющих источник, цель и объект, к сосредоточению интереса на цели инстинкта. В самом деле, сложно сказать, что может представлять собой источник Эго-инстинкта (См. Wollheim, 1971).
6) Учитывая, что отход (withdrawal) от реальности на самом деле значит отход от психического представления реальности, становится понятно, почему этот отход приводит к внутренней катастрофе.
7) Как указано выше, Фрейд понимал отведение (withdrawal) интереса от внешней реальности как пассивную процедуру. Однако годом позже он утверждает в работе «Инстинкты и их судьба», что видимое безразличие Эго к внешнему миру при первичном нарциссизме на самом деле — ненависть к нему. Он говорит, что «безразличие устанавливается в качестве особой формы ненависти или неприязни».
Литература:
- Bion, W (1957). Differentiation of the psychotic from the non-psychotic personalities. Int. J. Psycho-Anal., 39:266−75.
- Freud, S. (1900). The Interpretation оf Dreams. S.E. 4 and 5.
- Freud, S. (1905). Three Essays оп the Theory о/ Sexuality. S.E. 7.
- Freud, S. (1910а). Leonardo da Vinci and, а Метогу оf His Childhood. S.E. 11.
- Freud, S. (1910b). Тhе psycho-analytic view of psychogenic disturbances of vision. S.E. ll.
- Freud, S. (1911). Psycho-analytic notes оf аn autobiographical account of, а case of paranoia (dementia paranoides). S.E. 12.
- Freud, S. (1915). Instincts and their vicissitudes. S.E. 14.
- Freud, S. (1916). Some character-types met with in psycho-analytic work. S.E. 14.
- Freud, S. (1918). From the history of аn infantile neurosis. S.E. 17.
- Freud, S. (1920). Beyond the Pleasure Principle. S.E. 18.
- Freud, S. (1923). The Ego and the Id. S.E. 19.
- Freud, S. (1924). Тhе economic problem of masochism. S.E. 19
- Freud, S. (1930). Civilization and Its Discontents. S.E. 21.
- Freud, S. (1940). Аn Outline о/ Psycho-Analysis. S.E. 23.
- Jones, Е. (1955). Sigmund Freud: Life and Works. Vol. 2. London: Hogarth Press.
- Klein, М. (1946). Notes оп some schizoid mechanisms. In The Writings оf Melanie Klein Vol. 3, Envy and Gratitude and Other Works. London: Hogarth Press.
- Klein, М. (1952). Тhе origins of transference. In The Writings оf Melanie Кlein. Vol 3, Envy and Gratitude and Other Works. London: Hogarth Press.
- Klein, М. (1957). Еnvу and gratitude. In The Writings оf Melanie Кlein. Vol. 3, Envy and Gratitude aad Other Works. London: Hogarth Press.
- Laplanche, J., and Ponta1is, J. В. (1983). The Language оf Psycho-Analysis. London: Hogarth Press.
- Meltzer, D. (1978). The Кleinian Development. Strath Тау, Perthshire: Clunie Press.
- Rosenfeld, Н. А. (1971). Clinical approach to the psycho-analytical theory of the life and death instincts: Аn investigation into the aggressive aspects of narcissism. Int. J. Psycho-Anal., 59:215−21.
- Sandler, J., Holder, А., and Dаге, С. (1976). Narcissism and object love in the second phase of psychoanalysis. Brit J. Med. Psychol. 49:267−74.
- Segal, H. (1983). Some clinical implications of Melanie Klein’s work: Emergence from narcissism. Int. J. Psycho-Anal., 64:269−76.
- Segal, H. (1984). Dе I’unite clinique du concept d’instinct de mort. In La pulsioп de mort. Paris: Press Universitaire de France.
- Sohn, L.(1985). Narcissistic organization, projective identification and the formation of identificate. Iпt. J. Psycho-Anal. 66:201−13.
- Steiner, J. (1979). The border between the paranoid schizoid and depressive positions. Brit. J. Med. Psychol., 52:85−91.
- Steiner, J. (1982). Perverse relationships between parts of the self: А clinical illustration. Iпt. J. Psycho-Anal., 63:241 -51.
- Wollheim, R. (1971). Freud. Glasgow: Fontana.