Разыгрывания признаны неизбежными, иногда информативными, но все же вредными для пациента и аналитического процесса (Sandler, 1976, 1977; Joseph, 1981, 2003). Поддерживая тот аргумент, что разыгрывания могут быть полезными, Сандлер (Sandler, 1976) даже предлагает аналитику культивировать свободно парящую откликаемость, двойника фрейдовского свободно парящего внимания, чтобы его реакции так же, как мысли и чувства, способствовали пониманию пациентов. Он описывает, как инфантильное ролевое отношение может проигрываться и исследоваться, когда оно актуализируется в отношении с аналитиком (Sandler 1976). Подобным образом Джозеф (Joseph 1981, 1989) представляет обширную работу, поддерживающую ту ее идею, что аналитик неизбежно вынужден играть роль в фантазии пациента, и наблюдение за этой ролью может проливать свет на защитную систему пациента и на его привычный стиль объектных отношений.

Трудно примирить ту идею, что разыгрывания могут давать полезную информацию о пациенте и его отношениях, с признанием того, что в этом процессе может происходить нарушение границ и в большей или меньшей степени как пациент, так и аналитическая работа могут быть повреждены. Разыгрывания по определению пересекают границу между мыслью и действием и, если они остаются непризнанными и не отрегулированными, они могут вступать в серую зону между нормальной техникой, технической ошибкой и неэтическим нарушением границ (Gabbard and Lester, 1995). Я полагаю, их следует терпеть как часть обычной подверженности ошибкам у аналитика, но отслеживать, осуществляя тем самым проверку нашего самопонимания и нашего контакта с реальностью.

Я буду отстаивать следующее утверждение: хотя разыгрывания невозможно предотвратить, их зачастую можно распознавать и снижать их вредоносное действие. Разумеется, польза, которую они приносят, помогая понимать пациента, также зависит от их распознания, и большинство разыгрываний остаются бессознательными, если не вырабатывается чувствительность к признакам их существования. Поэтому каждому аналитику полезно знать, в каких областях разыгрывания происходят с особенно высокой вероятностью, и это требует самонаблюдения и самопознания со стороны аналитика. Я обнаружил, что распознавать разыгрывания мне помогают размышления о них в связи с аналитическим сеттингом, который может обеспечивать границы или рамки, которые в большей или меньшей степени нарушаются, когда происходит разыгрывание. Сеттинг, рамки, пространство или контейнер обеспечивают арену, на которой могут находить выражение и понимание эмоциональный разлад и конфликты пациента (Bleger, 1967; Viderman, 1979; Quinodoz, 1992). Посредством сеттинга мы устанавливаем границы, и в этом отношении я рассматриваю сеттинг скорее так, как это делает Сигал (Segal, 1962), т. е. как неотъемлемое условие для развития отношения переноса. Это не только пространство, куда пациент может безопасно, как он чувствует, приносить свои мысли, чувства и действия для понимания, но также часть нашего договорного отношения, обеспечивающего условия, в которых может проводиться анализ.

Сигал считает установку аналитика неотъемлемой частью этого сеттинга, и утверждает, что

Это важная цель, но также — стандарт, полностью соответствовать которому невозможно, и каждый аналитик обнаруживает, что предпринимает нечто, угрожающее сеттингу и нарушающее условия, в которых проводится анализ.

Границу между мыслью и действием Фрейд рассматривал еще в 1911 году, когда провел различие между принципами удовольствия и реальности. Он описывал, как под влиянием принципа удовольствия действие может использоваться «как способ разгрузки психического аппарата от нарастания стимулов» (Freud, 1911, p. 221), и мы распознаем, как некоторые разыгрывания служат снижению напряжения таким образом. Впоследствии, с развитием концепции принципа удовольствия, Фрейд полагал, что действие может использоваться вместе с суждением о реальности, но это теперь требует «ограничения моторной разрядки (действия) и обеспечивалось посредством процесса мышления» (р. 221).

Граница между мыслью и действием имеет центральное значение для аналитической установки, при которой мы стараемся основывать вмешательства на мышлении и на вербализации этого мышления, а также стараемся воздерживаться от действия, в частности, от действия, мотивированного сбросом напряжения со стороны аналитика. Мышление играет центральную роль в концепции контейнирования, которое опирается на способность аналитика воспринимать проекции, реагировать на них эмоционально, и все же выдерживать напряжение, не слишком прибегая к действию.

Грубые нарушения границ, такие как сексуальные отношения с пациентами, ненадлежащее влияние на них и их эксплуатация (Gabbard, 1995; Godley, 2001; A.-M. Sandler, 2004) справедливо вызывают серьезную обеспокоенность, и Джозеф (Joseph, 2003) задает уместный вопрос о том, когда разыгрывания подходят к такому неэтичному поведению или переходят в него. Многие разыгрывания остаются на вербальном уровне и могут не пересекать очевидных этических границ. Однако они могут все-таки угрожать аналитической работе и могут оказывать нежелательное давление на пациента. Слова и то, как они произносятся, не просто передают информацию, и многие пациенты переживают слова как вещи, которые конкретно ударяют по ним, возбуждают их или ранят, словно реальные соблазнения или нападения. Многие из грубых нарушений границ, которые легко распознать вследствие их экстремального характера, имеют вербальных двойников, фактически являющихся вербальными нарушениями границ. Соблазнение можно осуществить словами, жестокость — с помощью языком и моральное осуждение — тоном голоса.

Дальнейшая проблема возникает, когда вербальные разыгрывания не выражаются прямо как таковые, но маскируются как интерпретации. Мы обычно умеем избегать прямого выражения как позитивных, так и негативных чувств к пациенту, но зачастую тонко оповещаем о своих взглядах, часто — сами того не сознавая. Тем не менее это разыгрывания, и они могут оказывать важное влияние на пациентов, в частности, на их способность развивать собственное мышление и суждение. Вслед за Джозеф (Joseph, 2003) я называю их интерпретативными разыгрываниями.

Центральной для аналитической установки является способность принимать сообщения пациентов, чтобы их понять, и чтобы сделать это, аналитик должен отводить пространство для пациента в своей психике. Во-первых, он должен распознавать свои реакции и ценности и отличать их от реакций и ценностей пациента. Только тогда пациент может развиться и дорасти до открытия собственного потенциала и характера в условиях, когда влияние ценностей и предпочтений аналитика удерживается на минимуме.

И невозможно, и нежелательно для аналитика вести себя как отстраненная нейтральная фигура, но он действительно должен распознавать склонность пациента заставлять его разыгрывать объект из своего внутреннего мира. Особенно типичен случай, когда пациенты обращаются к аналитику за одобрением или неодобрением, чтобы превратить его в то, что Стрейчи (Strachey, 1934) назвал «вспомогательным Супер-Эго». Часто пациент оказывается фрустрированным нежеланием аналитика принимать ту или иную сторону и будет пытаться спровоцировать отклик, который демонстрирует личные мнения и ценности аналитика. Более того, пациент регулярно поднимает важные темы, которые затрагивают аналитика лично, и зачастую будет пытаться вовлечь его в альянс, возможно, путем объединения против некой другой фигуры. Иногда просто поразительно, насколько пациент предпочитает, чтобы аналитик совершал Супер-Эго-суждения касательно морали, а не Эго-суждения о реальности (Britton, 2003; Steiner, 2005).

Вследствие своих корней в бессознательном разыгрывания часто остаются незамеченными, но иногда отклик пациента на интерпретацию может дать нам ключ к тому, что, возможно, происходит. Вот короткий клинический пример, который более подробно изложен в (Britton and Steiner, 1994). Он касается пациента, который начал сеанс с описания того, как его критиковала подруга за то, что он импульсивно купил костюм. Он сказал, что чувствует себя виноватым, поскольку не взял ее с собой, хотя объяснил, что не было времени из-за того, что это был последний день распродажи.

Я проинтерпретировал, что ему, похоже, очень трудно ждать, и импульсивные действия помогают ему избегать ожидания. Далее я предположил, что есть что-то анальное в том, как он контролирует свои объекты во время ожидания, и связал это с его озабоченностью деньгами.

После паузы пациент откликнулся описанием инцидента, произошедшего несколькими днями ранее, когда он ждал свою подругу наверху в театре. Он был уверен, что она опаздывает, и сомневался, что она вообще придет после того, как рассердилась на него из-за костюма, но оказалось, что она на самом деле ждала его внизу в баре.

Этот отклик помог мне распознать, что я, вероятно, выражал свою фрустрацию, а не распознавал ситуацию пациента, и я попытался заново утвердить более уравновешенный взгляд, интерпретируя его комментарий как реакцию на мою интерпретацию. Я сказал: «Думаю, вы чувствуете, что мы находимся в разных местах. Моя интерпретация не достигла того места, где находитесь вы, и, возможно, вы чувствуете, что я жду где-то в другом месте, полагая, что вы придете ко мне».

Теперь я полагаю, что, будучи фрустрированным этим пациентом, я совершил неправильную интерпретацию, поскольку был принужден отыгрывать идентификацию с его девушкой, и говорил так, будто я тоже полагал, что он должен ждать и заниматься делами вместе со мной, а не самостоятельно. В ней был критический элемент, и его отклик намекнул, что я интерпретирую на неправильном уровне. Она также, похоже, отражала мое желание исследовать тему, интересовавшую меня, а не установить связь с его местоположением.

Принимая во внимание аналитический сеттинг, легче идентифицировать разыгрывания, проводя границы того, что каждый отдельный аналитик считает нормальной практикой. Посредством обсуждения с коллегами и публикаций клинических докладов эти нормы соизмеряются с нормами коллегиальных групп, вследствие чего разыгрывания могут распознаваться легче. Вероятность разыгрывания, конечно, существенно возрастает под давлением пациента, который часто протестует против аспектов сеттинга, которые его фрустрируют. Он может пытаться ослабить, обойти, изменить или даже разрушить саму структуру, необходимую для лечения, например, посредством соблазнений, угроз и попыток побудить часть аналитика к неуместному поведению. Более того, бунт против сеттинга — это важный аспект свободы пациента выражать конфликты и затруднения, и аналитику нужно уметь контейнировать и в конечном итоге понимать влияния на себя и на аналитическое отношение. Разыгрывания с большей вероятностью возникают тогда, когда аналитику также трудно выдерживать ограничения аналитического сеттинга, и особенно в тех случаях, когда давление со стороны пациента совпадает с областью его собственной фрустрации, он может испытывать соблазн нарушить сеттинг в разыгрывании по сговору.

Предоставление удобного кабинета, приемной, кушетки и стульев обеспечивает пространственную структуру для анализа. Регулярное и стабильное время сеансов, каникулы и перерывы, а также пунктуальность начала и завершения сеансов образуют основу для временных факторов. Подразумеваемые и явные аспекты договора, например, связанные с оплатой вопросы, могут послужить прояснению того, что не все организовано единственно на благо пациента, и многие аспекты сеттинга предназначены для обеспечения удобной рабочей среды для аналитика.

Все эти практические аспекты сеттинга отражают установку аналитика к пациенту, а также к психоанализу в целом и его собственной работе в частности. Слишком жесткое следование авторитарному кодексу поведения может приносить вред, — но также и разыгрывания, которые вступают в сговор с очернением аналитических структуры и метода пациентом. Проблема состоит в том, чтобы найти правильный баланс между правами и потребностями пациента и аналитика; чтобы царил терапевтический климат, необходимо с должным уважением относиться и к тем, и к другим.

Иногда нехватка баланса может выражаться как терапевтическое рвение и, согласно моему опыту, это обычная область для разыгрываний. Пациент, зачастую вполне обоснованно, хочет, чтобы аналитик достигал терапевтических результатов, и может выражать недовольство, если у аналитика этого не получается. Если аналитик разделяет то мнение, что он должен достичь более ощутимых результатов, у него может возникнуть соблазн давить на пациента, и он может выражать свое разочарование и вину тонкими намеками на то, что это пациент виноват в том, что ему не становится лучше.

Вот пример, более подробно рассмотренный в (Steiner, 1996).
Пациент, с которым я часто чувствовал фрустрацию и нетерпение, начал сеанс со слов «Это были трудные выходные, и трудно возвращаться после перерыва. Я заметил, что строительство увязло в грязи, так что они не могут продвинуться с фундаментом. Я задался вопросом, что это символизирует для анализа». Я сделал ряд интерпретаций о том, что пациент чувствует себя застрявшим, и обнаружил, что говорю несколько снисходительным тоном. Далее я предположил, что его мания поддерживает его ощущение превосходства и триумфа, а также неспособность признавать свои нужды. Эта интерпретация вызвала появление материала, который привел нас обоих к более открытому выражению нашего раздражения друг другом. Через некоторое время я подумал, что каждый из нас обвинял другого в том, что анализ застрял, и что постороннему наблюдателю было бы трудно различить, кто здесь пациент, а кто аналитик.

Затем пациент описал беседу с подругой, которая предположила, что он, возможно, должен рассказывать мне больше своих сновидений. Она сказала: «Это просто удивительно, что они могут делать со снами!» Однако пациент добавил: «Я сам не уверен, что сны сильно меняют дело. Но я действительно видел сон, в котором двое детей вместе катались на коньках перед большой аудиторией».

Это сновидение помогло мне распознать, насколько ребяческими и непрофессиональными были мои интерпретации. Я подумал, что мы разыгрывали сцену, описанную в сновидении, и оба вели себя как дети, выполняющие искусные трюки перед аудиторией, и я почувствовал, что мы опасно близки к падению. Я начал лучше осознавать враждебность пациента к психоанализу, а также мою собственную уязвимость и стремление реагировать, а не анализировать.

Более примитивное давление может возникать, если пациент требует, чтобы аналитик становился идеальным объектом и избавлял его от всей боли и несчастья. Это требование часто основано на тоске по всемогущественной фигуре, которая способна устранить плохие чувства (Klein, 1957, pp. 179−80), и если у аналитика есть склонность идеализировать свою работу, он, возможно, должен полагаться на сильное чувство реальности, чтобы отличать свои всемогущественные фантазии от доступного пониманию достижения. Это может вовлечь аналитика в болезненное принятие пределов того, что может быть достигнуто в каком бы то ни было конкретном анализе (Steiner, 2005).

Сохранение чувства реальности у аналитика имеет центральное значение для контейнирования разыгрываний и извлечения из них информации о психических механизмах и объектных отношениях. Так же, как контрперенос, разыгрывание может быть полезным, однако, тоже как контрперенос, оно может слишком высоко оцениваться и использоваться неправильно. Как и контрперенос, оно может быть лучшим слугой, но худшим господином (Segal, 1997, p. 119). Я показал, что его полезность зависит от тщательного наблюдения за взаимодействием между аналитиком и пациентом, происходящим на сеансе.

ⁱ Steiner, J. (2006) Interpretative Enactments and the Analytic Setting. International Journal of Psycho-Analysis, 87 (2): 315-320.